Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Особенности сюжетосложения в игровом кино Беларуси
.pdf
– Ничего, может, еще и не все кончилось! – Виновато ска-
зал он. – В жизни, не секрет, всяко бывает.
Василь не ответил…
А в это время гармоники у тачанки под тяжелое буханье
бубна заиграли “Интернационал”…» [152, с. 384–387].
Во втором варианте литературного сценария В. Туров ограничился механическим сокращением диалогов и сцен, чтобы не
нарушить созданного сюжета, хотя рецензенты желали облагородить образы Василя и Миканора [152].
В режиссерском сценарии идет еще более активное параллельное действие. Событиям, которые задуманы И. Мележем
одновременными, но описаны последовательно и соединены
лишь общей развязкой эпизодов, режиссер возвращает свойство
одновременности, утраченное в очередности романного повествования.
Пролог сценария существенно изменен одной деталью: бегущей к знахарке девушке не дано имени, и в результате повествование замыкается временной петлей с акцентом на эпизоде
во второй серии, в котором Хадоська идет избавляться от беременности. Так как игры с сюжетным временем явно нет в замысле В. Турова, можно предположить, что режиссеру важен образ
Хадоськи и ее нерожденного ребенка, вероятно, как метафора
обманутых надежд и драматичный результат любовной линии.
Так в сюжете акцентируется мотив любви.
Экспозиция расширена несколькими сценами, и собрание
о гати происходит раньше прихода бандитов, ставшего завязкой
сюжета. Так мотив борьбы за землю вступает наравне с мотивом
любви, даже опережает его – это коренное изменение в драматургии, поскольку перед завязкой сюжета представлены главные
действующие лица и начаты основные мотивы. В режиссерском
сценарии это реализовано так:
«…Ганна опускает голову еще ниже, потом внезапно вскидывает ее. Ганнины глаза радостно блестят в блеклом утреннем свете. Она вдуг обвивает Василя крепкими руками, прижимается вся с какой-то торжественностью и припадает к его
губам своими…
201
…Набежавшая рябь размывает отраженное в речной воде
лицо Василя…
…Он лежит на обрыве, свесившись над рекой, и на лице
играют мягкие отсветы воды…
СОБРАНИЕ.
…На козлах, бревнах, заготовленных венцах, кто на чем
у строящейся хаты сидят жители Куреней. Дымят цигарки,
мужики и хлопцы ведут беседы. В каждом кружке свой разговор…
Коптят небольшие костры, отгоняя комаров.
– А я слыхал, что в Китае, – Андрей Рудый наседает на
Миканора, – революционеры беруть верх и бьють генералов –
аж пух летить.
– Может быть. Слухов всяческих… много… – Миканор
озирается.
– Дай ты человеку передых! – заступается Чернушка. –
Китай так Китай! Тут со своими, не то что с Китаем неведомо
как разобраться.
В жаркий кружок, что собрался вокруг веселой тетушки Сороки, врывается разбитной Зайчик, вертится, цепляясь
к каждой, делая вид, что лезет целоваться:
– Девоньки мои, цветики! Занудились, верно, без кавалера!
– Эге ж! Нужен ты нам, старый пень, как вчерашний день!
В «президиуме» за грубосколоченным крестьянским столом – Грибок и председатель сельсовета Дубодел, по прозвищу «Криворотый».
Посоветовавшись с Криворотым, у которого щеку и подбородок прорезает красный рубец от сабельной раны, Грибок
обращается ко всем:
– Дак може давайте помолчим трохи и послухаем, что скажет нам начальство из сельсовета?
– Можно помолчать?
– Нехай говорит!
– Тихо вы!
Начальство встает, одергивает великоватую гимнастерку:
– Во-первых, чтоб переговорить с вами о разных делах.
Про школу, про налог, конечно. А также – и про гать. Про гать
должен говорить из волости товарищ Опейка, но по той причине, что он не приехал, опять буду говорить я…
202
Игнат, Дометик, старый Глушак, Прокоп, дед Денис, Чернушка – каждый выступление Дубодела слушает и выражает
отношение к нему по-своему.
– Предлагаю сперва выслушать международное положение, – тянет руку Андрей Рудый.
– Международное положение я обрисую, когда буду говорить про налог и про гать, – Дубодел обводит людей взглядом. – Ясно?
– Ясно, – кивает Рудый.
– А про землю, про деление – ничего? Делить когда? – как
камень бросает Чернушка.
Миканор одобрительно кивает Чернушке, из-за спины которого показывается оживившийся Василь.
…Гомон, крики, возмущение и злость прокатываются среди собравшихся.
– Землеустройство будет проведено весной! – пытаясь перекрыть шум, объявляет Дубодел.
– Абяцанка-цацанки!.. – взвизгивает Сорока.
– Говорили уж, дурачили!.. – вторит Хоня.
– Усюды как у людей, а у нас!.. – поддерживает Алеша Губатый.
– Дак какое ж теперь деление, – перекрикивает всех Зайчик, – когда кругом маслаки гуляют!
Это воспоминание заставляет всех притаиться, притихнуть…
ВЕЧОРКА.
– …И теперь вся колочусь, как вспомню, – рассказывает
Горбатая Прося. – Батька сам едет ни живой, ни мертвый…
Крестится… Губы стиснул. Не шевелит губами… Чтоб тот,
не дай бог, не узнал, что батька молитву творит…
…На бревнах под сосной на берегу речки у дымного костра сидят притихшие хлопцы и девчата и слушают Просю:
– …Лес то был тихий, то сделался страшный – гудит, стонет, как на похоронах…
…В глазах у девчат и хлопцев светится испуг и любопытство, а по лицам мечутся отсветы костра.
– …А в том гуде – ровно косточками стукает мертвяк…
идет за нами, близенько, рукой подать и – стукает… стукстук… стук-стук…
– Страхома какая! – ужасается Хадоська.
203
– А знаете, где Бог теперь? – звонко и весело врывается
в тихую беседу Петро. – В волости! За секретаря!
– Чтоб тебе язык отсох!
– Правда! Видели его! Он, правда, не признается, чтоб не
выгнали с должности! Боится… бо не пролетар сам!
– А-ай! Девоньки! – раздается пронзительный визг девуш-
ки, а за ним частое шлепанье рук по лицу.
– Ну, ну, кобылка! Не брыкайся!
– Ай! Помогите!.. – Алена Зайчикова захлебывается от хо-
хота. – Не щекоти… черт… поганый!..
– Петро! Где ты ей щекочешь, что она аж заходится?!
СОБРАНИЕ.
…У стола рядом с сидящими за ним Дубоделом и Грибком
стоит неуверенно переминаясь учитель. Над ним, чуть покачиваясь, висит на стене лампа.
– Уже месяц, как в школе идут занятия, – несмело и тихо
говорит учитель Степан Власович…
– Тихо ж вы! Дайте человеку сказать! – утихомиривает
Грибок.
– …А ходят в школу только двое – Дятел Соня и Глушак
Степан.
– А из Мокути много ходит? – спрашивает Прокоп.
– Из Мокути тоже, – признается Степан Власович.
Разговор о школе не вызывает у куреневцев особого энтузиазма, и в их словах слышится скепсис:
– А из Хвойного? – допытывается Прокоп.
– Им нема как добираться!
– А нам есть как? – наступает Прокоп.
– Один черт, что из Куреней, что из Мокути! – замечает
Зайчик.
– Хай бы сам учитель сюда и ходил… – предлагает Игнат.
Людей снова прорывает: говорят все, плохо слушая других:
– А кто мне за дитя мое робить будет? – басит Прокоп.
– В чем оно пойдет в холод – голым светячи! – Хоня оглядывается на куреневцев.
– Моя дак меньших всю зиму глядит! – говорит Игнатю.
Евхим Глушак что-то шепчет Ларивону, задиристого вида
парню, и они вместе начинают пробираться к выходу. Беспокойным взглядом их провожает Ва силь…
…Учитель слушает шум терпеливо, покорно.
204
– Граждане куреневцы! – машет руками Дубодел. – Про-
шу!.. Призываю всех!..
– Дядьки, тетки!.. Ей богу, что малые!.. – помогает ему
Грибок.
– Прошу слова! – тянет руку Андрей Рудый и, не дожида-
ясь, начинает говорить громко и горячо:
– Все, что тут, та-скать, изложил наш учитель и интеллигент Степан Уласович, требо каждому запомнить. Дядьки,
а так-само и женщины, матки, подумайте, что скажут нам
наши дети, когда вырастут темными, та-скать, неуками…
Люди слушают Рудого без интереса, посмеиваясь…
– …Як писал великий русский поэт Миколай Алексеевич
Некрасов, неукам в будущем жить будет богато тяжелей, наступит, та-скать, новая эпоха!..
– Держать детей дома в теперешнее время, – отзывается
сиплым голосом Глушак, – не большая надобность. Не так той
пользы, как шкоды.
ВЕЧОРКА.
– Ай, Хадосечка! Канопляночка! – Евхим, пощекотав одну
из девушек, чмокнув другую, пробирается к Хадоське, а Ларивон пробирается в гущу девчат, которые с визгом раздвигаются в стороны.
– Какая есть! – нарочито неприступно отвечает Хадоська.
Евхим спокойно, уверенно обнимает ее за плечи:
– Мягкая ты, как булка!
– Еще чего скажешь! – возражает довольная Хадоська.
Остальные хлопцы и девчата следят за Хадоськой и Евхимом.
– Идем ко мне в амбар!
– Чего это? Сказал!
– Просо толочь!
Хлопцы смеются. Алена шлепает Петра по руке.
Хадоська пробует вырваться, но Евхим не отпускает.
– Я страх как не люблю, когда вы… языки чешете… – сопротивляется Хадоська. – Охота вам… паскудство всякое…
говорить…
– Деликатная больно ты…
– Какая есть!
…Мимо диких груш на краю села, спугнув влюбленную
парочку, проезжает тарантас на рессорах с плетеным кузовом.
В нем виднеются две фигуры…» [153, с. 56–68].
205
После того как худсовет предложил очернить образ Евхима
связью с бандитами, в сюжете возникло не менее важное новшество – накануне прихода бандитов Глушак-сын появляется
у кладбища, со стороны которого те вышли к деревне. Другое
пожелание худсовета – наделить образ Миканора положительными ассоциациями – выполнено с помощью образа Дятлика:
Миканор вызволяет Василя из тюрьмы [153, с. 129].
В переосмысленном сюжете усложняется параллельное действие и его значение: пока на Глушаковом току молотят, Василь
работает на лесопилке – труд рифмуется с трудом. В этом соизмерении в глубине расположен мотив любви, который в первоначальном сценарном сюжете превосходил другие мотивы,
а в параллельном соединении сцен молотьбы и бездеятельного
томления Василя за решеткой, обессмысливая молотьбу, работу,
навязывал ей исключительно чувственное значение.
Значение двух приемов параллельного повествования во второй серии тоже изменено. Эпизод горестного прихода Хадоськи
к знахарке соединен противоположением с эпизодом мимолетного счастья Ганны на ярмарке. А к сценам Евхимовой ярмарочной
удали присовокуплен эпизод противоположной эмоциональной
интонации, в котором комиссия во главе с Миканором зачинает драму в доме Глушаков. В. Туров соединяет эмоциональный
взлет с падением и устанавливает не их равновесие, а (благодаря
драматичному эпизоду в доме Глушаков) преобладание драмы,
беды, которая усугубляется противопоставлением радости Ганны несчастью Хадоськи в сцене встречи на телегах:
«…Река неторопливо несет свои воды, сереет призрачно
туман и таинственным светом светятся отражаясь огни…
…К деревянному, увешанному поблеклыми рушниками,
кресту, что замер над небольшой криничкой, окруженной ольшаником, настороженно оглядываясь, приближается женская
постать…
Перекрестившись у креста, девушка повязывает на него
новый рушник, затем, постояв, склоняется над криничкой…
…Взгляд Хадоськи застывает на оголившихся в воде корнях ольшаника…
206
…Дорога резко обрывается, спадая вместе с обрывом к речному броду, через который переправляется несколько телег,
груженых разной живностью и товаром, за некоторыми из них,
привязанные веревками, бредут коровы.
Лошадь взбирается на противоположный берег.
С возвышенности, блеснув серебром, ударяет по глазам
зеркальная гладь реки.
– Припять, – негромко, с восхищением отмечает Чернушка.
…Одно колесо телеги привязано веревкой за спицу во
втулке, не позво ляя ему вращаться.
Дорога – глина вперемешку с галькой – и неподвижный
железный обод.
Колеса, надрывно визжат, оставляя за собой ровную блестящую ленту с белыми метками на камешках.
Чернушка идет впереди, держа занузданного мерина за уздечку, заставляя того задирать голову, ощеривать желтые зубы
и приседать на задние ноги, при останавливая наезжающую
телег у.
– Чш! Тпру! Тпру-у!.. – сдерживает он лошадь.
Дорога, постепенно сворачивая, спускается вниз. По мере
того, как дорога спадает все глубже, с обеих сторон все выше
поднимаются горы с размытыми дождем подножиями, с обнаженными корнями висящих над обрывом деревьев.
Вздымаясь, обрывы все больше заслоняют небо, подпирая его.
…Мачеха тревожно крестится, испуганно переводя взгляд
с Чернушки…
…на обрыв кургана, над которым поднимаются замшелые,
увешанные серыми шитыми рушниками кресты…
Ганне становится страшно…
…Хадоська зябко ёжится. Вся она какая-то бескровная,
словно безнадежно больная – лицо блеклое, нездоровое, глаза
запавшие.
Хадоська делает шаг, второй…
Из-за чахлого большака открываются чубы очерета с редкими купами кустов…
На прогалине тут и там лужи, темная полоска воды у камыша.
Хадоська ступает на прогалину.
207
Под ногами колышется, оседает трясина… Шаг, еще шаг…
– Мамочко, татко, не поминайте лихом! – Хадоська, кре-
стясь, оборачивается назад:
– Не карай, божечка, ты видишь, иначе неможно!
Хадоська одной ногой по колено проваливается в трясину
и, ухватившись за ветку куста, едва удерживается на кочке…
Краем свиты она вытирает черную жижу, которая стынет
на лаптях, серой онуче, красной от холода коже.
Шаг, еще шаг…
Трясина прогибается глубже…
Лозовый кут у бережка – черная вода… Черное «око»…
Шаг, еще шаг…
– Мамочко, татко!.. – Хадоська пытается ухватиться рукой
за ветку лозового куста.
Колыхаясь, оплывает под ногами трясина.
– Божечка!.. – она срывается с кочки и по пояс провалива-
ется в черную воду.
С испуга Хадоська хватается за темно-рыжий корч, воз-
девший над болотом руки своих кореньев…
Корч качнулся и из-под воды с глухим бульканьем выры-
вается воздух.
Хадоська теряет равновесие и на какое-то мгновение чуть
не скрывается в воде.
– Божечко, не карай! – кричит Хадоська и, напрягая все
силы, пробивается среди черной воды, срываясь и вновь взбираясь на кочки к берегу, назад от черного «ока»…
…Через болото, с отчаяньем подстреленной птицы, пробивается Хадоська…
…Ганна, вытянув шею, тревожно и настороженно осматривается вокруг…
…Площадь, окруженная деревянными и каменными строениями – лавчонками и лабазами кооперации и торговцев, густо забита подводами и людьми.
Справа, слева, впереди, вокруг – всюду люди: молодые, пожилые, совсем старые, женщины и мужчины – со всех сторон
свитки, кожухи, кафтаны, картузы и шапки, и над всем этим
висит многоголосый гомон, блеяние овец, поросячий визг.
Чернушка, привстав на телеге, медленно пробивается
сквозь шумный людской поток.
208
– От скажи ты, саранча – люди! Везде захватят, где луч-
ше! – возмущается мачеха. – Никак за ними не поспеешь!
Все удивительно перемешано: возы, с поднятыми оглоблями, возле которых покорно и грустно дремлют лысухи; к возам с белеющими ушатами и бочками жмутся буренки; меж
возов с лозовыми коробами, корзинами и лукошками копошатся беспокойные свиньи, а вокруг возов с новыми колесами
и ободами мечутся норовистые бараны.
– Евхимко-о! Евхимко-о! – кричит, махая руками, жена
Чернушки.
…Евхим, рядом с которым Ларивон, замечает Чернушек.
– Ну, как? – громко спрашивает он, подходя и оглядывая
воз. – Э, да вы тут с овечками – не сглазить бы – разлучиться
боитесь? – Евхим хохочет.
– Не берут овец, грэц его, – жалуется Чернушка.
– И не глядят, Евхимко!.. – подтверждает мачеха.
Евхим весело смотрит на Ганну, но, увидев ее невеселое
настроение, становится сдержанным и деловым:
– А чего ж не продаете? «Купцов» – вон сколько!
– Э-э! «Купцы» – тоже сказал!.. Раззвеваки это, Евхимко.
– Надо уметь найти! Да подцепить на крючок!
– Подцепишь их!
Евхим срывает с губы прилипшую цигарку, бросает под
ноги и решительно говорит приятелю:
– Ларивон, нужны «купцы» на овечек! – взглянув на Ганну, Евхим уверенно врезается в толпу…
– Почем вьюны? – к возу подходит Опейка, рядом с ним
чернявенькая девушка в коротеньком городском пальто и шапочке.
– Полтинник за связку, – опережая мужа, объявляет мачеха.
– Полтинник? – удивленно переспрашивает Опейка.
Чернушка узнает Опейку, дергает жену за рукав кофты, но
та продолжает свое:
– Дорого, может? Вы ж поглядите, сколько их тут! Тут же
мяса того сколько, даром что сушеные! А мясо какое, – мачеху охватывает торговый азарт, – это не какая-то там вонючая
рыба! Вьюн!
– Вьюн-то вьюн… – Опейка собирается уходить.
Чернушка с досадой смотрит на жену:
209
– А вы скажите свою цену! – как бы извиняясь говорит он.
– По девятнадцать…
– По девятнадцать?! Так это ж…
– Я вам и так, можно сказать, за ничто отдавала! – мачеха
знает правила игры на базаре и, теперь, заторопившись, резко
меняет тон: – ну, нехай! Берите!.. Сколько?
– Да все десять!
– Как бог послал на счастье! – оживляется Чернушка. –
Дак нехай и вам польза будет!
– Ешьте на здоровье! – желает мачеха, принимая деньги:
– Гроши нужны, дочку замуж выдаем…
Белое, нездоровое личико спутницы Опейки обращается
к Ганне:
– Поздравляю! Хороший хлопец, должно быть?
– Да как сказать, не горбатый, не хромой, не хуже других, – от вечает Ганна.
– Хороший, красивый, богатый, – вмешивается мачеха.
– Вы любите его? – девушка смотрит на Ганну строгими
внимательными глазами.
Ганна усмехается, с любопытством смотрит на незнакомку:
– Каб выходили только, что любят, дак больше половины
век в девках сидели б.
– А все-таки как же без любви жить?
– А так и живут… стерпится – слюбится, говорят…
– Вы такая красивая! – произносит девушка, любуясь Ганной.
В словах восхищения Ганна слышит и странное сочувствие к себе…
Неожиданно Ганне кажется, что она видит…
…В ярмарочной толчее знакомую, на миг мелькнувшую
фигуру Василя…
…Ганна вздрагивает. Недобрая улыбка мелькает в глазах…
– А вы сами – кто будете? – интересуется мачеха.
– Учусь, учительствовать к вам приеду, – улыбка у нее
оказывается милая, нежная, с ямочками.
– Приезжайте… только у нас в Куренях и школы нет, –
говорит Ганна.
– Тут из Куреней под арестом хлопец был… Дрозд, кажется, – вспоминает, укладывая в корзинку вьюнов, Опейка:
210
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]