Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Особенности сюжетосложения в игровом кино Беларуси
.pdf
Следующая поворотная сцена – в меловом карьере – окончательно оформляет конфликт Имполя и Алеси и подготавливает
кульминацию. Имполь не верит жене, но не уходит от нее, не
перечит ей, не желает ничего решать и не терпит, чтобы решали
без него. В предложенных обстоятельствах драма Алеси состоит в безволии Имполя.
Кульминационная сцена отравления исполнена с усугубленным драматизмом, с акцентом на долгом, мучительном умирании отравленных. Имполь слышит вопли умирающих, обвиняет
Алесю, но не выказывает протеста и не пытается помочь отравленным. Эта сюжетная линия немедленно пресекается: дальше
не упомянуто ни о действиях Имполя, ни о слухах в деревне
(при акцентированном сюжетном мотиве сплетен), ни о похоронах умерших. Следующий, финальный эпизод крестин начат
обыденно.
Две части сюжета – мелодраматическая и гражданская – соединяются в финальном эпизоде. Завязкой становится сцена,
в которой Алеся узнает об измене Имполя. Если учесть сюжетообразующую функцию мотива любви, который развивает только драму Алеси, заключительный эпизод требует акцента на ее
образе, но в литературном сценарии акцент смещен на образ
Имполя и завершена лишь его сюжетная линия. Имполь бросает
обеих любящих его женщин, признается, что не любил ни одну
из них, а искал «иной жизни», но теперь понял, в чем его цель.
В этот момент мотив любви пресекается перед внезапно возвращенным мотивом борьбы, и драматургический акцент смещается дважды: сначала на образ Алеси, затем на образ Имполя.
В сценарии это реализовано так:
«А леся отвернулась, поглядев на танцующих баб, сама се бе
наполнила чарку и, скривившись, залпом выпила ее. И вдруг,
в такт остальным, тоже стала подпевать:
– Гоп-ца-ца! Гоп-ца-ца!..
За плечо ее тронула Ирена:
– Алесечка, выйди-ка во двор, хочу тебе что-то сказать…
И уже на улице, задыхаясь от новости, заговорила:
– Вон, смеются все. Вон твой с этой сукой…
161
– Неужто? Что ты говоришь? – еще не веря, переспросила
Алеся.
– Ей-богу говорят, за гумном. И все это она, сука эта подкатывается, – прибавила Ирена. – Вон моя невестка такая же
сызмалу была. Лишь бы где хороший мужчина, так она уже
и виснет на нем.
Алеся стояла помертвелая.
– Ты, Алесечка, гляди уж, не суйся, а то изувечат с горячки.
Уже не слыша ее, Алеся тихо проговорила:
– Боже, прости еще один грех. Но так не будет…
Не чуя под собой ног, она вышла за калитку. Возле забора
на улицу, уткнувшись головой в росную траву, стоял на четвереньках пьяный. Он оторвал от земли голову, покачался и сел
на землю, вываляв в грязи белую расстегнутую рубаху. Пройдя его, Алеся остановилась у колодца.
Пригнулась, повела рукой по отсыревшему песку, нашла
и выдрала камень, двинулась дальше.
Над гумном зеленовато светилось небо. В низких сумерках на дереве тревожно кричала ночная птица: ки-ги, киги!
За углом кто-то возился. Алеся подняла выше холодный
камень. Оттуда высунулась женщина, сказала, обознавшись:
– Ирена, ты? Если б какой фонарь. Сиденье тут впотьмах
никак не найду.
Алеся опустила руку, из расцепленных онемелых пальцев
выпал камень, мягко шлепнулся в траву. Она свернула за стену, прижавшись к шершавым бревнам, села под нее, чувствуя,
как у нее колотится сердце.
С неба скатились и полетели, оставляя ясную полосу, крошечные звездочки.
И вдруг за стеной услышала пьяный приглушенный шепот:
– А, божечко, я люблю тебя крепко-крепко, добренький
мой, сладенький мой…
Алеся поднялась и, закрыв глаза, почувствовала, как ее ведет в сторону. Держась за широкую доску, она вышла за щербатый, нарочно обрезанный угол и, ужаснувшись, окаменела.
Заслоняя Христю – были видны только ее беленькие носки – возле стены стоял Имполь. Услышав треск, он быстро
обернулся, снял руки с Христиных плеч.
162
– Ты с нею? – Алеся почувствовала, что сохнет во рту, не
ворочается и липнет к нёбу язык. – А я думаю, где ты, с кем?
А, божа мой!
– Уйди с глаз! – резко сказал Имполь. У него изменился,
осип от перепоя голос. – Не выслеживай, а то будет плохо…
– Погубил… Да с кем? – снова сказала она, зная, что говорить уже ничего не надо.
– Ты? – вдруг страшно закричал Имполь. – Сама все порушила! Больше не хочу жить с тобой! И дитя от тебя не хочу!
У него из-под рук вывернулась Христя. Алеся увидела, как
быстро забегали ее выпуклые беличьи глаза.
– А ты лучше? Вон свекровь с золовкой сгубила! Думаешь,
люди не знают?
Алеся, закрыв глаза, покачнулась, почувствовав, что падает, схватилась за стену.
– Молчи! – Имполь оттолкнул Христю. – И с тобой жизни
не будет. Тошно мне тут, душе душно… Не любил я тебя, –
сказал он Алесе, – не любил! Хотел с тобой от людей, от мира
отгородиться, да, видно, не судьба, другую стежку искать
надо… На грехе счастья не выстроишь…
Отвернувшись, он пошагал прочь в темноту.
– Имполько, Имполь! – побежала за ним Христя. – Имполечка!..
Он приостановился, грубо сказал:
– Не ходи за мной, слышишь? – И быстро растворился
в ночи.
Христя села прямо на землю, заплакала, зарыдала…
Алеся стояла окаменев. Где-то далеко шел поезд. За ним
стелился лязг колес, будто кто-то в три руки бил цепами: тахтах-тах. Она отделилась от стены, ее ноги погрузились в пухлую, мягкую линию. Алеся куда-то пошла, в туфли набивался
песок, лоб и руки ее постепенно делались влажными и липкими. В той стороне, где прогрохотал и затих поезд, на ясном
небе переливалась и блестела ядреная, яркая звездочка. Сзади,
за гумном, был слышен пьяный хохот, надрывный с переборами скрип гармоники, топот ног и чей-то крик:
– Эй-ва! Эй-ва!
Алеся прибавила шаг. Вышла на узкую, с черными колдобинами дорогу. Что-то мягкое, будто кто махнул платком,
мелькнуло над Алесей.
163
Она даже остановилась, долго глядела, как, неслышно
махая крыльями, летела над стерней сова. Так же неслышно,
мягко она пропала во мраке леса.
Спотыкаясь об узловатые корни и черные колдобины,
Алеся побежала к лесу, что вставал перед ней черной широкой
полосой. Наконец медленно, как в темные сени, чтоб не зацепиться за что-нибудь, она вошла в лес. На лицо ей посыпалась
сухая хвоя, по голове и плечам стали стегать низкие еловые
ветки.
Глаза ей застилали слезы, она шла ничего не видя. В темноте, где-то близко и невысоко закричала пташка, как заблудившийся в лесу ребенок: «Куга! Ага! Ага!..»
Лес расступился неожиданно, Алеся вышла к большаку.
Она опять услышала, как стал нарастать и приближаться грохот. За чернотой высоких и кудрявых деревьев, мелькая желтыми окнами, прошел пассажирский поезд.
– Скорей, – зашептала Алеся, – скорее! Пусть придет избавление! Пусть уж не будет ничего: ни греха, ни жизни, ничего…
Взмокшая, едва переставляя окровавленные, исколотые в
лесу ноги, она вышла на высокую насыпь железной дороги. Сужались и пропадали в темноте, с мутноватым блеском рельсы.
Вдруг под грудью толкнулся тугой живой комочек. Алеся
взялась руками за живот, проговорила:
– Ах, боже, я же гублю не только себя. Боже, прости за все!
Она опустилась на шпалы, сбивая об острые камни колени и локти. По рельсам поплыл тугой звон, потом послышался
отдаленный грохот. Алеся испуганно поднялась, в последний
раз увидела в черном небе синюю звездочку. Не отрываясь,
она стала смотреть на нее. Поезд гремел, врываясь в темноту
ночи, нарастал лязгом колес… Потом звезда раскололась и застелила небо белым светом. И этот свет ослепил Алесю.
Имполь подошел и остановился перед длинным почерневшим домиком с двумя крылечкам. Прошел во двор, поднялся
по ступенькам.
Открыл дверь в светлую, залитую солнцем комнату. За
столом, обложась книгами, в желтой с расстегнутым воротником сорочке сидел Царик. Подняв голову, он долго глядел на
Имполя умными с хитринкой глазами. Наконец сказал:
164
– Ага, все-таки пришел?
Имполь мотнул головой, твердо ответил:
– Пришел!
В декабре 1905 года фабричные рабочие выложили на ули-
це баррикаду.
Сидя за ящиками, листами ржавого железа, за мешками
с песком, они напряженно всматривались вперед.
На ветру плескалось кумачовое полотнище. Там было написано: «Долой самодержавие! Да здравствует политическая
свобода!».
К ним медленно приближался конный отряд казаков с нагайками.
Среди рабочих, крепко сжимая в руке булыжник, вывороченный из мостовой, находился и Имполь. Он возмужал,
его стиснутые губы выражали ожесточенную решимость. Как
и все, он ждал своего момента, воздев над головой камень…»
[166, с. 222–226].
В глуповатом решении развязки, в соединении двух раз-
нохарактерных мотивов пробуждением гражданского чувства
фактически называется причудливый распад любовного треугольника, а революционной силой, вставшей для свержения самодержавия, – человек, который на протяжении сюжета только
путался в простенькой любовной интриге. Так нестройный сценарий А. Лапшина свидетельствует о вырождении канонов соцреалистического сюжетосложения.
Обсуждение первого варианта литературного сценария на
худсовете киностудии свелось к двум замечаниям: характеры
Имполя и Мити соединены крайне неудачно и нецелесообразно изменено время действия. Редактор Н. Пашкевич посоветовал сделать центральным персонажем Алесю. В следующем
варианте сценария А. Лапшин отказался от своей концепции
и, сместив драматургический акцент, ограничился мелодраматической историей Алеси, но двусоставный образ Имполя-Мити
сохранил [166, с. 2–89].
Краткая экспозиция второго варианта литературного сцена-
рия перечисляет городские приметы начала XX в., затем упоми-
165
нается, что в деревне время будто остановилось. От противопоставления города и деревни сентиментальными образами
идиллического господского дома, молодого шляхтича, которому
безмолвно влюбленная героиня мстит за любовь к другой женщине, начинается сценарный сюжет Алеси. Обновленный сюжет
развивается только мотивом любви, отсюда его сентиментальная экспансивность. Семейная жизнь Алеси с кривым Родионом
иллюстрируется тремя сценами, с появлением же Имполя происходит драма, изложенная в первоисточнике [166].
Образ Царика, служивший для косвенного представления
поэтического дара юноши, в обновленном сюжете отсутствует,
потому что мотив борьбы изъят. Взамен утраченной гражданской идеи создается последовательная, выдержанная в жанре
мелодрамы, упорядоченная классической композицией история.
Тем удивительнее, что редакторы и рецензенты, обсуждая сценарий, истолковали измену Имполя как его протест и сопротивление воле властной Алеси, т. е. вновь приложили к сюжету изъятый мотив борьбы [166, с. 124].
На следующей стадии работы над сюжетом, в киносценарии – действие возвращено в 1930-е гг. и образы Имполя и Мити
больше не сливаются в новый единый характер. Самостоятельный образ Мити составляет суть третьего варианта сюжета –
это попытка его расширить и разветвить. Остальные фабульные
события неизменны.
Жизнь Мити – брата Алеси и Христи – в данном сценарии
изображена тремя эпизодами: в дом Корсаков приносят повестку, и Митя приходит в городской полицейский участок, там его
избивают, позднее на подводе привозят домой, и это событие
не имеет последствий, но показан эпизод, не являющийся следствием, – работа на полустанке. Затем Митя исчезает до финальной сцены, в которой он робко пытается остановить сестру,
бегущую к железной дороге. Новая сюжетная линия сочетается
с существующими так: ее начало – получение повестки – происходит после экспозиционной сцены вечерних посиделок в избе
Христи; когда все персонажи представлены, изображен деревенский быт и обозначены обстоятельства действия. Кульминацией
166
сюжетной линии Мити становится сцена избиения в полицейском участке, а весть о том, что его избитого привезли домой,
звучит в сцене завязки сюжетной линии Имполя и Алеси. Она
прерывает сюжетную линию до тех пор, пока он, здоровый, не
уйдет на заработки. Последний раз образ Мити появляется в заключительном эпизоде [165, с. 96].
Таким способом, вычленяя в первоисточнике эпизоды, упорядоченные по причинно-следственному принципу, повествовательный сюжет романа преобразуют в драматический сюжет
литературного сценария. В режиссерском сценарии В. Рыбарев
вновь организует эпизоды по принципу временнóй последовательности. В литературных сценариях все сцены и эпизоды
несут драматургическую нагрузку, в режиссерском появляются сцены описательные, не движущие действие к кульминации
и развязке [166]. Режиссер выполняет и более сложные трансформации сюжета: соединяет два романных эпизода, которых
нет в литературном сценарии, – поездку Имполя и Алеси и Мити
с Броником Литаваром в город – удаляет из новообразованного
эпизода образ Мити и сцену продажи теленка и делает полученный эпизод экспозицией мелодраматической сюжетной линии и эмоциональным камертоном сюжетообразующего мотива
любви: он выражает счастье Алеси в контрасте с эмоциональной
окраской последующих событий. В режиссерском сценарии это
воплощено так:
«Веселым ярмарочным гулом гудело местечко.
Площадь была заполнена подводами.
Возле белых еврейских магазинов кишели в длинных юбках, в тяжелых, накинутых на головы платках, деревенские
женщины.
В ломких кожухах, в грубых суконных бурнусах с зелеными и красными башлыками топтались у дверей мужчины.
Литавар пытался выехать из узкого переулка, который выходил на рынок.
Сюда с широкой площади стекались люди и фурманки.
Женщина в черном кафтане, с мешком на плечах, в котором дергался и кричал поросенок, заступила дорогу Литаварову коню, лезла под оглобли.
167
– Ей, баба, раздушу, – закричал Литавар, сворачивая своего коня и загораживая дорогу встречным подводам. – Слышишь, баба?
– Что, я тебе пуп завязала, ты на меня говоришь баба? –
обернулась еще молодая смуглая женщина.
– Гы-гы-гы, – захохотал Литавар, – Ей богу, хлопцы, она
усатая. – Он обернулся к сидящим на санях Алесе и Имполю. – И правда ж, какая она баба?
– О, чтоб до моих усов да твой нос! – отступила к стене
молодица.
Литавар смутился, криво усмехнулся, не зная, что сказать,
и хлестнул лошадь.
– Ну и подцепила она тебя, а? – смеялся Имполь.
– Не говори, баба – как оса…
Литавар объехал костел и выехал на площадь.
– Останови, Броник, – попросила Алеся.
Она соскочила с саней и потянула за руку Имполя.
– Подожди, мы в магазин…
В магазине свет, проникающий через узкие окна, был
каким-то вялым, иссякшим.
Алеся, поставив на прилавок корзину, рассматривала куски разноцветной материи. Имполь толкался рядом.
За прилавком ходил старый лавочник, перекошенный на
один бок.
– Во, глянь, и не дорогое, – Алеся подложила под материю
ладонь, полюбовалась. – А что, хорошая будет рубашка. У нашего Змитрока такая.
Уложив материю в корзину, показала на серый в полоску
материал. – И этого еще. На святочные портки.
– Во как ты его смотришь, – лавочник сверкнул из-под лба
черным глазом, разворачивая на метр материю.
– А кто ж его досмотрит? – улыбнулась Алеся, доставая
откуда-то из-за пазухи тряпочку с деньгами.
– Кто? – лавочник отрезал материю большими ножницами. – Говорят, мужика люби, как душу, а бей, как грушу…
– За что же? – хмыкнула Алеся.
– Чем овчину больше мнут, тем она лучше, – поплевав на
волдыри, отсчитал деньги лавочник.
Они вышли на улицу.
168
– Вот гляжу я на вас, и завидки берут – хорошая вы пара, –
сказал Литавар, растягивая слова.
– Ой, не сглазь, Бронись, – смутилась Алеся и закрутила
головой. – На почту зайду, Митя газеты просил… И керосину
надо купить…
Алеся вытащила из-под дерюжки бутыль и пошла к каменному двухэтаж ному зданию.
Литавар и Имполь искоса посматривали друг на друга,
молчали.
– Может, клюнем по рюмашке, га? – сказал Имполю Литавар. – А то увяли, как червивые грибы. У меня давно кишки
марш играют…
– Если за компанию… – неуверенно сказал Имполь.
– За компанию, говорят, цыган повесился… – повеселел
Литавар, уже закручивая вожжи вокруг телеграфного столба.
Блеснув маленькими глазками, Литавар показал на маленькую оштукатуренную хатку с двумя небольшими постройками. На одной висела табличка с облупившейся краской: «Цукерня».
– Подожди, – остановился Имполь, щурясь на табличку.
– Про то, что мы хотим, тут не пишется, – засмеялся Литавар и первым открыл дверь.
В чайной было пусто, только за одним столиком сидел
мужчина с седыми, нерасчесанными волосами, хлебал из стакана крепкий чай.
Курчавая молодица собирала в платок свое недоеденное
угощение: кусочек плетеной булки и кончик колбасы, завязывая сверток на четыре конца.
– Быстрее, а то и ночь настанет, расселся тут!
– И правда, дядька, ваши давно поехали, – подмигнув Имполю, сказал Литавар.
– Откуда наших знаешь? Что-то я тебя не вспомню, – удивился мужчина.
– Слушаешь, что они тебе баят… Дурило! – поднялась со
стула курчавая женщина. – Идем!
Когда мужик вышел вслед за женой, Литавар накинул на
пробой крюк, запер дверь и, потирая от холода руки, подошел
к прилавку, где рыжеватая еврейка раздувала сапогом самовар.
– Два стакана чаю, фунт сытника и бутылку…
169
– Какую бутылку? – скривилась и пожала гладким плечом хозяйка. – Где вы видели те бутылки? Разве ж могут евреи
продавать горелку? Ой, не тот свет настал. Бедный еврей уже
не человек, когда это было, скажите, когда?
– А может, где припрятано, га?
– Так может, уважите?
– О, человек, я тебе продам, а ты потом скажешь полицейскому, что я торгую горелкой.
– Сохрани бог, разве мы уж не люди?!
– Вы говорите, люди… А что теперь делается по-людски?
Ты его пожалеешь, ты ему по-человечески, а он? Но вы, наверное, не такие? – не нагибаясь, на ощупь, хозяйка нашла под
прилавком бутылку с синенькой наклейкой. Затюкала гранеными рюмками.
Имполь стал копошиться в карманах, но Литавар крякнул
кошельком: – Кажется, я приглашал?
Алеся одиноко сидела в санях.
Литавар чокнулся с Имполем.
Имполь выпил, поперхнулся, на щеках у него выступили
и начали расплываться красные пятна.
Литавар покрутил за горлышко пустую бутылку, прищуренным глазом глянул на Имполя.
– Что, мало? – засмеялся Имполь.
– Живот… Живот режет, как косой. Не от колбасы ли? –
Литавар отодвинул расшатанный стул, втянув голову в плечи,
побежал по чайной.
Хозяйка вылупила глаза.
– Чего это он? Чего он, а?
– Чего-чего, может, вот отравила! Еще спрашивает, чего, –
задрожали губы у Имполя.
Со двора кто-то дернул дверь, на пробое забряцал крючок.
Литавар добежал до стены, ткнулся в нее головой, корчась
и оседая на пол.
– Ой, ой, а что с ним? – у хозяйки выпало из рук и разбилось блюдо. Она заметалась за прилавком. – И что это будет, а?
И в чем я тут виновата?.. Может, у него падучая?
Переворачиваясь на другой бок, Литавар заскрежетал зубами, заойкал, придушенно захрипел.
В дверь уже кто-то стучал кулаком.
170
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]