Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Особенности сюжетосложения в игровом кино Беларуси
.pdf
Образ героини дополнен двумя чертами: чувством вины
в гибели семьи и не объясненным в сценарии страхом материнства (в рассказе есть монолог о солдатке Галене, которую свекор
после рождения ребенка забил до смерти).
В сцене первого приезда в деревню Ф. Конев воплощает
в действующее лицо этот образ единожды упомянутого свекра.
В литературном сценарии Фруза говорит с ним как с единственным родным человеком. Тем же способом создан и образ сироты, выросшего без матери. В сюжете это реализовано так:
«Фруза вышла из автобуса на окраине маленькой деревушки, всего в несколько хат. Когда шла по улице, то никого
не встретила. Много было заросших бурьяном срубов. Уже на
другом краю деревни возле колодезного журавля стоял старик. Фруза подошла к нему и поздоровалась. Старик пригляделся, узнал ее и успокоился.
– Фрузка? Я думаю, кто такая?..
– Как поживаешь, Демьян?
– Живу…
Он побрел к хате, за ним двинулась Фруза.
Старик сел на скамью, вкопанную в землю у стены с одним окошком, и сидел прямой, касаясь спиной потемневших
от времени бревен. Лицо его с продолговатой седой бородкой
тоже было темным, как дерево. Из-под клочкастых бровей старик смотрел острыми глазами выше прясла, выше кустов в синюю даль, будто выглядывал что-то там.
– Никитка где? – спросила Фруза.
– В огороде, – ответил старик.
Фруза глубоко вздохнула, печальным взглядом окинула
деревню и произнесла:
– Так после войны и не ожила… Теперь и подавно. Слыхала, укрупняют колхоз. Последние уедут.
‹…›
– Зачем? Скажи, Демьян, зачем я осталась со всего рода? А?
– Судьба, – держа руку на плече внука, сказал старик. –
Зачем-то надо было тебе остаться.
– Пойду, пока светло, – сказал мальчик и передал кулек
с конфетами деду, так и не тронув ни одну. – Помощник, –
проговорила вслед Фруза. – Про мать что рассказываешь, Демьян?
141
Старик испуганно замахал руками, от волнения не в силе
выговорить слова, будто открещивался от нечистой силы.
– Не забыл Елену? – произнесла печально Фруза. – Пом-
нишь.
В горле старика что-то клокотало, он вскочил, вскинул
бессильные кулаки и выкрикнул срывающимся голосом:
– Уходи! Богом молю… Уйди, проклятущая!
– Уйду, – поднялась Фруза. – Заодно и Елену навещу…
Она отошла несколько и обернулась.
– Умрешь, Никитку заберу.
– Знаю, зачем приходила! – воздел сухую руку старик. –
Узнать хотела, не при смерти ли… Пока дышу, не отдам внука.
Мой он! Мой!
Фруза отвернулась и пошла со двора» [163, с. 84–86].
Первая, экспозиционная, и вторая сцены приездов выполня-
ют функцию эмоционального камертона героини, а между ними
происходят события, которые подготавливают кульминацию
основной сюжетной линии.
Сцена второго приезда в деревню, часть командировки Пар-
хомова становится в сюжете романтической поездкой оттого,
что он берет с собой Фрузу. В ней проявляется латентный конфликт между ними, который дает направление сюжету. В этом
обширном эпизоде акцентированы четыре момента, они образуют микросюжет отношений персонажей, дублирующий основной сюжет: от кажущейся близости к разладу.
Первый момент: гордость Фрузы, когда она наблюдает, как
Пархомов управляется с немудреным делом.
Второй: их прогулка по городу, покупка стеклянных бус, ко-
торые станут вещью-знаком с эмоциональным смыслом.
Третий: приезд в поле, где Пархомов мог погибнуть в вой-
ну. Вспомогательный мотив войны достигает пика в этой сцене
и исчезает, уступая мотиву рода и семьи.
Четвертый момент: триумфальный приезд Фрузы в деревню
вместе с «мужем» раскрывает их конфликт.
Следующая перипетия – разрыв отношений – создана в три
этапа: выговор Петраченкова Фрузе; безмолвный уход Пархомова; ее отчаяние. Для развития этого резюмирующего эпизода
142
мелодраматической сюжетной линии введен утрированный образ участкового милиционера, который продолжает мотив одиночества.
Этот мотив сплетен с мотивом рода, начатым с образа многодетной Дроздовой. С упоминанием о новом аборте Нонки возникает вторая часть двоякого мотива, и он окончательно оформляется, когда Фруза озвучивает тайную мечту о семье и вопреки
советам сохраняет беременность. С мотивом рода связан образ
убитой Елены – бывшей Галены, «альтер эго» Фрузы. Фрузино
отношение к ребенку меняется от первоначального «ребенок
как наказание и свидетельство греха» к конечному «принятие
ребенка как награды». Образ родильного дома, продолжающий
мотив рода, предсказуемо двуслоен: появляется на свет мальчик
и обретает новую жизнь Фруза, успокоенная врачом. Последующий эпизод развязки воспроизводит концовку первоисточника,
в котором одинокую героиню поощряют прежде враждебные
коллеги. В литературном сценарии это реализовано так:
«Женщина-врач даже хлопнула ладонью по руке Фрузы,
и та умолкла, будто спохватившись.
– Послушай…
– Я слушаю.
– Ты способна сейчас понять?
– Да.
– Это очень важно. Очень.
– Я пойму.
– Так вот слушай.
Женщина-врач помолчала, о чем-то неспокойно думая,
и про должала:
– Ты рассказывала о родителях. Говорила: одна осталась.
Думаешь, это случайно?
Фруза теперь внимательно слушала.
– Это вовсе не случайно. Вернее – вовсе не зря…
Женщина-врач значительно посмотрела на Фрузу.
– Жили на свете Семашко – сестры, братья, тетки, дяди,
отцы, матери, дети – Большой род. А еще были деды, прадеды,
пращуры. Кто знает – где исток, где начало. А война это дерево – под корень.
143
Женщина-врач провела ладонью, будто рубанула. Фруза
по-детски распахнув глаза, проследила за рукой и вновь уставилась на женщину, так ей важно было в эту минуту слушать
ее слова.
– И осталось одно семечко – ты. Одна ветка…
Женщина-врач улыбнулась.
– А с тебя снова пошел род. Вырастет сын, внуков и внучек тебе народит, те правнуков… Понимаешь?
Фруза трудно проглотила комок, подступивший к горлу.
Фруза сидела на застеленной одеялом кровати. Она поглядывала на дверь. Но входили новые роженицы. А когда пришла сестра, Фруза не заметила, чего-то задумалась.
– Получите справку, – сказала медсестра и подала бумагу.
Фруза очень бережно завернула бумагу и тщательно спрятала на груди.
– За вами пришли, – сказала еще сестра. – Идите в проходную, ребенка принесут.
– Кто? – спросила Фруза.
– Вам не все равно? – улыбнулась медсестра. – Принесут.
– Кто пришел-то? – спросила Фруза, но медсестра не услышала, вышла.
Фруза прошла по коридору, постояла перед дверью и толкнула ее.
Посреди проходной комнаты стояла толстая Дроздова с
большим белым свертком в руках. Она едва заметно улыбнулась Фрузе и заговорила в своем всегдашнем грубоватом тоне:
– Ну, что выходилась, небога? Узнала, где раки зимуют?
Что, не гово рила я? Ну, где он, кровопиец? На вот, собрали тут…
Она сунула Фрузе сверток, перевязанный синей шелковой
лентой. Фруза удивилась: чье это?
– Бери, бери, – подтолкнула Дроздова. – Собрали вот.
Шавров целую сотню отвалил, Нонка полсотни дала…
– Нонка?
– Я своих пару пеленок завернула… пригодятся.
– Спасибо, – как-то расслабилась, раскисла Фруза.
– Ну, иди, иди, показывай своего крикуна.
Фруза быстро надела помятую одежду.
Суетливая медсестра вынесла аккуратный сверток, подала
и простилась.
144
Фруза осторожно, бережно взяла сверток на руки, приот-
крыла уголок простынки. Дроздова тоже заглянула.
– Спит? Ишь ты, Пархом вылитый. Дай-ка сюда его.
Она бесцеремонно взяла малыша от матери, пригляделась.
– Не, не Пархом. Нос твой, и лоб, подбородок…
Она ловко обхватила руками сверток, толкнула плечом
дверь, и они вышли на улицу.
– Мне через город шастать некогда, – ворчала Дроздова, –
дойдем до учреждения, а там отвезут. Маши, что ли, нет?
Но перед дверью учреждения Фруза оробела.
– Покажи своего крикуна, – потребовала Дроздова, –
Пусть поглядят. Иди, иди, чего там!
Дроздова уложила ребенка на Фрузин стол и распеленала,
было тепло. Малыш сыто потягивался и озирался несмышлеными глазами.
Сверху застучали по лестнице каблуки, появилась нарядная Нонка.
– О, что у вас тут делается?! – крикнула она. – Ой, какой
маленький, какой карапузик! Дайте его мне, дайте! – защебетала она и с пеленками неумело прижала к себе ребенка.
Это был неосознанный порыв. Но тут появился Шавров,
и Нонка, натянуто смеясь, вернула малыша на стол.
– Погляди, Шавров, – сказала она, – какого мужика заимела Фруза. Ай да молодец!
– Привет, Фрузочка! – сиял Шавров. – Как жисть молодая,
веселая? Ого, что я вижу – с пополнением тебя! Дайте мне подержать человека.
Он взял маленький сверток и держал на вытянутых руках.
– Хорош! Хорош! – радостно сиял глазами инженер.
На лестничной площадке, нерешительно занеся ногу на
ступеньку, стоял Петраченков.
– Эй, Петраченков! – крикнул Шавров. – Погляди вот –
какой человек появился.
Фруза вздрогнула, поглядела наверх. Петраченков сходил,
поблескивая очками.
– Вот, погляди, – говорил ему Шавров. – Человек! Что,
брат? Жизнь живое родит, хоть ты тресни.
Петраченков подошел ближе, посмотрел на малыша.
– Ну что же… человек, конечно, факт! Это безусловно. –
И повел головой. – Вот что, Семашко… напишите заявление
в местком рублей на триста. Раз надо, так что ж… и еще…
145
Прибежали какие-то три женщины, в окно заглядывали
шоферы.
– И еще, – повторил Петраченков. – Директор сказал, что
на его «Победе» отвезут вас домой. Так что пешком не ходите.
Шавров широко и открыто улыбался. Умильно смотрели
на малыша женщины. Одна только Нонка почему-то помрачнела и, насупив тонкие брови, смотрела, как Фруза принялась
пеленать младенца.
Петраченков с достоинством повернулся и пошел по лестнице, но на третьей ступени остановился и спросил, оборотясь:
– Как назвала сына?
Фруза выпрямилась, растерянно посмотрела на людей.
– Никак, – ответила она. – Как-то не подумала…
– Давайте выберем имя! – обрадовался Шавров. – Ну, как
мы его назовем?
И все смотрели на малыша, у которого еще не было имени» [163, с. 128–133].
Образы служащих в сценарии, как и в рассказе, утрированы.
Выделен образ Нонки, в котором преувеличены наглость, любопытство, страсть к сплетням. В образе Фрузы, напротив, акцентрировано безволие, истолкованное как уравновешенность,
стойкость, добросердечие и ранимость. Редколлегия отметила
утрирование в образах Нонки, Петраченкова, Ивана Кузьмича,
Шаврова, но не признала того же свойства в образе Фрузы, выделив ее из окружения едких персонажей [163, с. 42].
Дальнейшие сюжетные преобразования вызваны пожела-
ниями заказчика фильма, белорусского телевидения. Его представители настояли на том, чтобы изменить время действия,
приблизить его к войне, изъять образ Елены и углубить образ
Нонки, показавшийся легковесным [163, с. 13]. В режиссерском
сценарии В. Никифоров выполнил две рекомендации: изменено время действия и изъята тема наказания за прелюбодеяние,
одновременно усилен мотив рода. Третье пожелание БелТВ требовало перелицовки сюжета, поскольку «углублять» образ Нонки – значит, расширять его роль в повествовании или же создавать иллюзию углубления, затирая присутствие характера в сюжете. Это и сделал режиссер. В его сценарии изъято упоминание
о Нонкиных абортах, и контраст, акцентирующий Фрузино ре-
146
шение рожать, лишается образующего элемента, отчего мотив
рода заметно слабеет.
Режиссерские правки сюжета сосредоточены вокруг образа Фрузы. Образ деда Демьяна, лишенный ассоциаций с убийством, становится носителем идеи рода и поддерживает основную сюжетную линию. Приездами к нему отмечены основные
этапы движения сюжета – до встречи с Пархомовым, на взлете
счастья и после разрыва, с ребенком под сердцем. Дед Демьян,
а не врач, открывает Фрузе истину о продолжении рода:
«На скамейке у стены хаты сидели Демьян, Микитка
и Фруза, будто сели сняться на память, а фотограф сбежал, но
они так и остались в надежде…
Потом Демьян сказал:
– Беды нет. Ты это кинь. Как-то спрашивала – зачем осталась. А затем и осталась.
– Зачем?
– Жили на свете Даниловы: сестры, братья, тетки, дяди,
отцы, матери, дети – большой род. А еще были деды, прадеды,
пращуры. Кто знает, где исток, где начало. А война это дерево – под корень.
Старик рубанул ладонью.
Фруза по-детски доверчиво смотрела на Демьяна, так ей
важно было в эту минуту понять его слова.
– И осталось одно семечко – ты. Одна ветка…
Старик строго посмотрел на Фрузу, будто он Бог-отец.
– А с тебя снова пойдет род. Вырастет сын – а роди сына! –
внуков и внучек тебе народит, те – правнуков… а ты им начало. И поклонятся они тебе до земли. А не поклонятся, не сетуй. Жили бы только… жили бы хорошо…» [163, с. 261–265].
Таким приемом укрепляется мотив рода, но, с другой сторо-
ны, сюжетная линия лишается значительной доли драматизма,
поскольку в новом варианте сюжета нет образа убитой Елены
и связанного с ним Фрузиного страха.
Чтобы усугубить экспрессивность, режиссер В. Никифоров
субъективирует сюжет: эпизод первого приезда Фрузы в деревню начат внезапной сценой на кладбище с возникающими
над могилами покойниками:
147
«Кладбище казалось пестрым оттого, что кресты высились рядом с красными обелисками, их было много и они теснились среди молодых сосен на крутом горбу холма.
И вдруг медленно, должно быть, в сознании Фрузы возникли те, что лежали в покое под крестами и обелисками. То
были и старые, и молодые, в домотканом и в казенном обмундировании, кто жил на этой земле и кто за нее бился. Их было
много, и за деревьями угадывались еще десятки…
А деревня лежала надвое разделенная широкой пыльной
дорогой и была почти безлюдна.
Старуха возилась у крыльца.
Женщина гнала корову.
Пожилой мужик колол дрова.
Девочка загляделась на городскую тетю.
Фруза шла босиком, неся туфли в руке, и пыль от ее ног
поднималась легким облаком.
На другом краю деревни, возле колодезного журавля стоял, как изваяние, высо кий худой человек. Не оборачиваясь,
только чуть поведя головой, спросил:
– Фрузка?
Фруза стояла подаль, глядела ему в спину.
Старик повернулся к ней.
– Я думаю, кто такая?..
– Ну как вы тут, деда?
– Живем…
Они сидели на скамье, вкопанной в землю у стены с одним
окошком. У их ног по всему дворику – рассыпаны крупные
картофелины.
Старик сидел прямой, касаясь спиной потемневших от
времени бревен. Лицо его с продолговатой бородкой тоже
было темным, как дерево.
Из-под клочкастых бровей старик смотрел острыми глазами выше прясла, выше кустов в синюю даль, будто выглядывал что-то там.
– Микитка где? – спросила фруза.
– В огороде, – ответил старик.
Фруза глубоко вздохнула, печальным взглядом окинула
деревню и про изнесла:
– Так после войны и не ожила деревня…
– Чего приехала?
148
– Мои приснились… подумала, обижаются – давно не на-
вещала.
С огорода с ведром картошки появился мальчик лет две-
надцати. Высыпал посреди двора для просушки.
– Микитка! – умилилась Фруза. – Большой-то стал! А я те-
бе гостинец привезла.
Она вытащила из кармана кулек конфет.
Мальчик хмуро и недоверчиво смотрел на тетю.
– Бери, внучек, – сказал дед. – Угощайся.
Когда мальчик подошел, старик усадил его между собой
и Фрузой.
– Передохни.
Фруза сунула ему конфеты, растроганно заглядывая в ли-
цо. Старик по гладил по светлой головке мальчика.
Мальчик держал конфеты и не ел, вел себя солидно, как
взрослый.
– А я-то, – совсем растрогалась Фруза, – надумала было
вернуться. Да кто у меня тут? В городе тоже, а все ж… грех
на душу, а другой раз жалко, деда, что тогда по ягоды пошла,
а то была бы с ними… с мати, с батей, с малыми сестренками, с братиком. А то вот осталась. Зачем? Зачем из всей родни
одна осталась.
– Судьба, – держа руку на плече внука, сказал старик. –
Зачем-то надо было тебе остаться» [163, с. 226–231].
Этот прием вносит в сюжет чужеродный апокалиптический
мотив, от которого, по рекомендации худсовета, режиссер впоследствии отказывается. Прием субъективации не продолжается в сюжете, хотя способен объяснить гротеск в образах всех
персонажей: в таком случае они показаны в восприятии Фрузы,
но это, с другой стороны, свидетельствовало бы об ее завистливом, едком характере.
Финальная сцена абсурдно преображает мотивы литератур-
ного сценария субъективацией сюжета: в палате роддома Фруза
мечтает о том, как ласково сотрудники примут ее ребенка:
«Но Фруза не отдавала дите. Она прижимала к себе маленькое тельце ребенка, и уже голос медсестры прозвучал
будто в пустом храме:
– Отдай дите-то, ошалелая ты мама.
149
А в глазах Фрузы стоял свет. И ее вестибюль чудился ей
просторным, залитым лучами солнца, что падали сверху.
Дроздова в белом платке, туго стянувшем голову, положила сверток на стол, за которым дежурила прежде Фруза, и развернула сверток. Ребенок сучил ногами и раскидывал руки.
Сверху постучали каблуки, появилась нарядная Нонка.
– О, что у нас тут делается?! – воскликнула она. – Ой,
какой маленький, какой карапузик! Дайте его мне, дайте! –
залепетала она и с пеленками неумело прижала к себе ребенка.
Это был неосознанный порыв. Но тут появился Шавров,
и Нонна, натянуто смеясь, вернула малыша на стол.
– Посмотри, Шавров, – сказала она, – какого мужика заимела Фруза. Ай да молодец!
– Привет, Фрузочка! – сиял Шавров. – Как жисть молодая,
веселая? Ого, что я вижу – с пополнением тебя! Дайте мне подержать человека.
Он взял маленький сверток и держал на вытянутых руках.
– Хорош! Хорош! – радостно сиял глазами инженер.
На лестничной площадке, нерешительно занеся ногу на
ступеньку, стоял Петраченков.
– Эй, Петраченков! – крикнул Шавров. – Погляди вот, какой человек появился.
Фруза вздрогнула, поглядела наверх. Петраченков сходил
вниз, поблескивая очками.
– Вот, погляди, – говорил ему Шавров. – Человек! Что,
брат? Жизнь живое творит, хоть ты тресни!
Петраченков подошел поближе, посмотрел на малыша.
– Ну что ж… человек, конечно, факт! Это безусловно. –
И повел головой. – Вот что, Данилова… напишите заявление
в местком, рублей на триста. Раз надо, так что ж… и еще…
Прибежали какие-то три женщины, в окно заглядывали
шоферы.
– И еще… – повторил Петраченков. – Директор сказал, что
на его «Победе» отвезут вас домой. Так что пешком не ходите.
Шавров широко и открыто улыбался. Умильно смотрели
на малыша жен щины. Одна только Нонка почему-то помрачнела и, насупив тонкие брови, смотрела, как Фруза принялась
пеленать ребенка. Петраченков с достоинством повернул-
150
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]