Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Мы с тобой одной крови. Лекции, беседы, проповеди.pdf
О жизни в Церкви
171
перетекает, перенаправляется из одного русла
в другое. Возникает объект для ненависти, значит,
нужно направить агрессию в ту сторону. Например,
во время войны с Грузией агрессия сразу направилась в сторону Грузии. Сейчас она направлена
в другую сторону. Когда ее уровень достигает высшей степени, она выплескивается уже на конкретных людей. И люди начинают просто друг друга
уничтожать самым зверским, бесчеловечным образом. Потом это проходит. Агрессия в нашем обществе есть всегда, ведь она не лечится. Никто не заботится о том, чтобы общество исцелялось от
агрессии.
Агрессивное общество — очень удобное, легко
управляемое сверху. Только найди объект для
агрессии. Агрессия в государственном масштабе
может быть очень «полезной». Она заражает людей, делает их толпой, лишает их личностного
сознания и превращает в бессознательное коллективное.
Такое сознание человек несет с собой в Церковь.
С ним удобно жить. Не так давно я читал Послание
апостола Павла, в котором есть такие слова: Возве-
щаю вам, братия, что Евангелие, которое я благовествовал, не есть человеческое, ибо и я принял
его и научился не от человека, но через откровение Иисуса Христа
(Гал. 1, 11–12). Очень важные
слова о том, с чем мы, христиане, имеем дело,
о том, что в Евангелии нет ничего, придуманного
человеком.
Само по себе Евангелие — это весьма неудобная
книга, она не дает человеку жить в таких парадигмах, в которых только и может существовать
172 Прот. А. Уминский. МЫ С ТОБОЙ ОДНОЙ КРОВИ
агрессия, — «свой — чужой», «друг — враг», «ближний — дальний». Если бы это была человеческая
книга, как многие религиозные книги, то враг был
бы обозначен. «Свой — чужой» был бы обязательно
четко описан. Было бы четко изложено, кто свой,
кто чужой, какие параметры своего, которому надо
помогать, которому надо служить, с которым надо
делиться, и кто тот, с которым не надо делиться,
которого можно обмануть, которого необходимо
уничтожить.
Евангелие не оставляет человеку возможности
хранить свою агрессию и умножать ее. Тем не
менее в Церковь часто приходит человек, не преображенный или живущий идеологемами, идеологией
вместо живой веры. Идеология — всегда
человеческая, а вера христианская — не человеческая, а дар Божий, дар непостижимого Бога, ставшего Человеком. Очень неудобно с такой нечеловеческой религией иметь дело, и поэтому постоянно
возникает желание подменить христианскую веру,
Евангельское Благовестие христианской идеологией.
Там, где появляется идеология, даже под знаком
христианства, Православия, чего угодно, сразу появляются враги этой идеологии, этой веры, враги
Церкви.
Очень много врагов: ищи — не хочу, сразу найдутся. Тогда эта агрессия, которая могла бы быть
исцелена милостью Христовой, любовью Христовой, нашим покаянием в том числе, нашим изменением, не выдавливается, как какой-то яд из человека, наоборот, эта агрессия приобретает свой
благой смысл, становится праведной, приобретает
О жизни в Церкви
173
силу, потому что ей можно пользоваться против
общего врага. Тогда она никуда не девается, а просто называется по-другому. Были классовые враги, были враги народа, и в Церкви тоже появляются свои враги — те, которые чужие, не свои,
которых ты все время можешь отделить. Кто-то
фундаменталист для тебя, а ты для него либерал.
И столько сразу «любви» люди друг к другу испытывают в этот момент, столько готовы навесить
гадких, мерзостных кличек, произнести проклятий, забывая о том, что причащаются от одной
Чаши.
Даже возникает вопрос у них: «А можно с такими из одной Чаши причащаться? Могут ли люди,
если они нам не нравятся, вообще быть христианами?»
Так что эта агрессия и в Церкви замечательно
может существовать, и выливается она в агрессивное и злобное проявление веры, которая якобы имеет благую цель — защиту наших святынь. Мы видели, как вся эта страшная, греховная агрессия может
пониматься некоторыми людьми как способ защиты
веры, как христианское поведение.
Напоминаю, что Евангелие, которое нам завещано, — не человеческое, там нет идеологии. Значит,
и агрессии в Евангелии места тоже нет, поэтому
исцелять эту агрессию в обществе могут только
христиане, у которых есть возможность своего врага полюбить, не отвечать ударом на удар, а ненавистью на ненависть. У нас есть такая возможность.
Мы могли бы дать этому миру пример того, как
исцеляется агрессия, но, к сожалению, пока не
дали.
174 Прот. А. Уминский. МЫ С ТОБОЙ ОДНОЙ КРОВИ
Великий пост — это не время, когда чего-то нельзя
Переживание поста
Вопрос в том, насколько Великий пост или вообще пост становится для нас чем-то особенным
в жизни, так же как и наша исповедь, празднование
и чувствование церковных дней. Все это нужно
осмыслять не просто как некий период в жизни человека, а как наши личные переживания того, что
происходит в Церкви, как происходит каждодневная богослужебная жизнь, богослужебный круг.
Это все наполнено глубокими, величайшими
смыслами, которые раскрываются для человека как
бесконечная книга. Каждый год — одни и те же
праздники: Рождество, Крещение, Пасха. Но церковный круг — это такая непрочитанная книга,
в которую обязательно надо глубоко вживаться,
вчитываться, она меняется для человека с его духовным ростом.
Если этого духовного роста нет, если происходит
хождение по кругу только потому, что «так положено», то нет переживаний ни поста, ни праздника, ни
радости. Тогда получается, что самая большая
радость — когда кончился пост и можно что-то
запретное съесть. Прокричали три раза «Христос
воскресе!» и благополучно пошли разговляться
и радоваться, что теперь уже и солнышко светит,
и телевизор можно включить, и так далее.
Не христианский вопрос
Пост — это не время, когда что-то нельзя. Вопрос, что можно в пост, а что нельзя, — самый, как
О жизни в Церкви
175
мне кажется, бессмысленный. Потому что христианство, Евангелие и наша жизнь в Боге — все это
не строится по принципу «можно — нельзя». Как-то
на одной лекции миссионеров я сказал, что
«можно — нельзя» — это не про нас. Был такой
шквал удивления: «Как же так, батюшка? Значит,
можно грешить?»
Я ответил: «Нет, грешить нельзя, но понятие
„нельзя“ и „грех“ — это разные понятия. Если
мы будем говорить, что „зло“ — это „нельзя“,
а „добро“ — это „можно“, тогда слово „добро“ лишается смысла. Если добро можно делать, а зло делать нельзя, тогда слово „добро“ лишается смысла.
Разве к добру можно применить слово „можно“?
Можно я сделаю добрый поступок?» Тогда мои слушатели сказали: «Добро — нужно делать». «И это
нет! — ответил я. — Нельзя сказать: „Нужно делать
добро“, — это тоже лишает смысла слово „добро“.
Добро не нуждается в „нужно“ так же, как и в
„можно“».
И вся наша христианская жизнь теряет смысл,
если она будет строиться по парадигме «что можно,
а что нельзя».
«Батюшка, а можно нам то-то и то-то?» — это
вопрос, который чаще всего задают священнику.
«Вы нам, батюшка, скажите, что можно, а что
нельзя? Чтобы нам не нужно было лишний раз
думать и мы бы не сделали какую-нибудь оплошность». Если же человек сделал что-то, чего «нельзя» делать, он воспринимает это для себя как повод
к расстрелу.
Неужели ты что-то не делаешь, потому что нельзя? Неужели ты не убиваешь, потому что убивать
176 Прот. А. Уминский. МЫ С ТОБОЙ ОДНОЙ КРОВИ
нельзя? А если было бы можно убивать, ты бы
убивал? Или ты не воруешь, потому что нельзя
воровать? А если было бы можно воровать, ты бы
воровал? В Голландии, например, можно курить
марихуану, и поэтому ты пойдешь ее курить, если
будешь проходить где-нибудь мимо кофешопа
в Амстердаме? Значит, это уже можно? Разве так
складываются наша жизнь, наше отношение с такими понятиями, как добро и зло, как любовь и ненависть, как помощь и отказ ближнему в этой
помощи?
Если мы задумываемся об этом, то становится
бессмысленна наша вера. Если мы всегда говорим
«можно — нельзя» в рамках христианства, тогда
вообще Христос уже не нужен. А если нет этих
«можно — нельзя», тогда открывается пространство для общения с Богом, для понимания, что
такое добро и что такое зло, понимания самого
себя, что в тебе это добро, которое стремится
к Богу, что в тебе это зло, о котором апостол Павел
сказал: Бедный я человек, носящий это тело
смерти! Что хочу делать — не получается,
а что не хочу — оно само собой выходит
.
18–24)
(см. Рим. 7,
И пост — это не время «можно — нельзя». Если
пост низводится до этого понимания, то нет никакого поста, нет никакого пути, нет никакой встречи
с Богом, нет никакой радости от поста, нет никакого переживания того, что ты сейчас в этот момент
можешь… Как написано в Евангелии, которое читается перед постом: А ты, когда постишься, помажь
голову твою и умой лице твое, чтобы явиться по-
О жизни в Церкви
177
стящимся не пред людьми, но пред Отцом твоим,
Который втайне; и Отец твой, видящий тайное,
воздаст тебе явно
(Мф. 6, 17–18).
Прочтите эти несколько строчек, вдумайтесь
в них. Если их человек не слышит, то нет никакого
смысла вычленять, когда можно масло, когда нельзя… Сколько можно выпить вина или пива в такой-то день? Люди до безумия доходят иногда,
всерьез воспринимая слова «с маслом и без масла».
А если я в этот день масло поел, что теперь случится?
Изысканный пост?
Простите меня, но лучше есть сосиски и курицу
Великим постом, чем дорогие изысканные морепродукты: устрицы, лобстеры, королевские креветки. Как стало приятно поститься в последнее
время! Зашел в дорогой супермаркет, и все, нет
проблем!
Иоанн Златоуст пишет: «Те деньги, которые ты
сэкономил во время поста, отдай бедным — вот
это будет пост». А то, что ты перешел с одной еды
на другую, — разве это пост? Может быть, конечно, и пост, если ты знаешь, что ты делаешь, если
это дает тебе духовную пользу, ты становишься
лучше, добрее, умнее. Ты ел котлетки, стал есть
картошку, сэкономил деньги — отдал их нищим:
тогда это пост!
Мне кажется, столько всего сказано на эту тему.
Но мало кто хочет об этом думать, потому что всех
заботит один и тот же вопрос: «Что, батюшка, можно? Чего, батюшка, нельзя?»
178 Прот. А. Уминский. МЫ С ТОБОЙ ОДНОЙ КРОВИ
Великий пост. Победить страсть пожирания всего и всех
Самое очевидное
Пост существует не только в культуре христианства, в культуре Православия, но и в культуре
очень многих религиозных систем. Общее представление о посте, которое дает Википедия как
справку, начинается именно с того, что пост — некое ритуальное воздержание от какого-либо рода
пищи, и тут важна цель, ради которой это воздержание происходит.
Мы помним эпизоды Ветхого Завета, когда при
разных обстоятельствах ветхозаветный Израиль накладывал на себя пост. Иногда это было по велению
пророков, иногда — по велению царей, иногда — по
прямому указанию Господнему. Часто пост накладывали перед великими событиями, перед битвами.
Во времена глубокого покаяния, когда люди
должны были приблизиться к святыне или услышать голос Божий, накладывался пост. И всегда
он был воздержанием от пищи, от супружеских
отношений.
Изменился ли пост в Новом Завете? Стал ли он
другим по своему смыслу и содержанию, по своей
форме? Без сомнения, очень многое изменилось.
Что-то осталось прежним, что-то глубокое, архетипическое.
И для нас всегда на первое место выступает воздержание от определенной пищи. Мы в последнее
время очень много говорим, что основное в посте —
не пища. И складывается впечатление, что пища —
О жизни в Церкви
179
нечто такое, на что можно не обращать серьезного
внимания.
Воздержание от пищи — самое простое, самое
доступное людям, самое очевидное. Как поститься?
Чего-то не есть. А почему, собственно говоря,
чего-то не есть? Что это значит — чего-то не есть?
Аскетическое учение говорит нам о том, что воздержание от пищи — это борьба с чревоугодием.
И очень многие святые отцы говорят о том, что
Адам с Евой вкусили в Раю плод запретный и теперь мы воздерживаемся от определенной пищи.
Чревоугодие связано с адом
Только после долгих лет размышлений я понял,
почему святые отцы, например преподобный
Иоанн Кассиан Римлянин, рассуждая о восьми главных страстях, первой называли чревоугодие.
Что же такого страшного, ужасного, убийственного, сверхгреховного в чревоугодии? В мире бушуют такие «страсти роковые», люди совершают
страшные грехи, а тут человек поел в свое удовольствие, и это самая ужасная страсть, которая ведет
человека к погибели?
И мне, наконец, стало понятно, что чревоугодие — это не просто вкусно, плотно поесть сверх
меры. Чревоугодие — это страсть пожирания. А пожирание, чтоб ничего не осталось, — свойство ада.
Вторая страсть, которую называет Иоанн Кассиан Римлянин, — блуд. Третья — сребролюбие, потом гнев, потом печаль, потом уныние.
Все эти страсти вырастают одна из другой, они
связаны между собой, как цепочка. Пожрать человека, потребить, иметь, как говорят, — это настоящий
180 Прот. А. Уминский. МЫ С ТОБОЙ ОДНОЙ КРОВИ
блуд. Сребролюбие — тоже проявление пожирания.
Гнев — проявление пожирания людей, потому что
человек, который гневается, своим гневом истребляет, испепеляет все вокруг себя.
Все это адские свойства. Они идут по цепочке из
чревоугодия, когда человек не может насытить
себя. Мы говорим, что мы живем в обществе потребления. Можно сказать по-другому: мы живем
в обществе чревоугодия. В нас постоянно живет сознание, что всегда чего-то не хватает, всегда что-то
нужно, всегда что-то следует купить, приобрести,
мы пожираем глазами все, что есть вокруг.
Когда человек заболевает страстью чревоугодия,
тогда он к миру начинает относиться соответствующим образом. В его душе рождается ад. Как писал
Владимир Владимирович Маяковский: «Товарищ
Ленин, работа адовая будет сделана и делается
уже».
Приучить человека быть пожирающей машиной — свойство современного мира. Мы все очень
легко к этому приобщаемся, потому что поврежденная грехом человеческая природа тяготеет к такому
жизненному модусу — пожирать все вокруг себя.
И тогда человек становится пожирателем. В семье
пожирает другого. На работе пожирает другого.
Мир для него существует только для того, чтобы
пожирать этот мир. Смотреть, где и чего можно
ухватить, где и чего можно урвать, где и чего можно себе присвоить. «Я, мне, мое» — это свойство пожирания, свойство ада, оно рождается в душе
человека, живет в каждом из нас. Мы приходим
в Церковь и даже в Церкви смотрим, где чего можно пожрать.