Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Т. Сингер
.pdf
бе не мог. Поэтому ощущение свободы, которое испытывал Сингер, вольно парящий под облаками над
крышами домов, пришлось вычеркнуть. Это не его
путь, даже если он и следует своему предназначению. То, что Сингер пустился в полет, не может
быть незабываемым зрелищем для того, другого, это
исключительно его собственное ощущение свободы,
оно как раз и избавляет Сингера от личного контакта с этим «другим», который столкнулся с незабываемым зрелищем, к тому же в самой примитивной
форме – «лицом к лицу».
Размышляя о природе незабываемого зрелища,
Сингер впоследствии пришел к выводу, что летящий Сингер отнюдь не представляет собой незабываемого зрелища; более того, опьяняющее чувство
свободы исчезает, как только он связывает его
с незабываемым зрелищем. Когда мысль о Сингере, свободно парящем над крышами домов, всплыла в его сознании и так позабавила его, он был
прежде всего студентом, к тому же таким, кто рискует перейти в категорию вечного. Сингер считал
себя студентом, он числился в университете и всегда писал «студент», когда нужно было заполнить
графу «профессия» в официальных бумагах или
анкетах. На должности корректора газеты, продавца «Винной монополии», портье в гостинице
«Гюльденл¸ве» он поступал, чтобы финансировать
свое обучение, а не творческие метания. Сингер,
правда, считал писательскую стезю своим тайным
предназначением, но в душе он признавал, что это,
скорее, хобби, вернее мечта. Рассуждать иначе было бы безответственно, поскольку на литературное
41
творчество он тратил не так уж много времени.
Скорее всего, это была мечта. Иногда внезапно
в его воображении всплывал образ, возможно
имевший отношение к многообещающей фразе
«В один прекрасный день он столкнулся лицом
к лицу с незабываемым зрелищем». Тогда он закрывал глаза и словно вглядывался внутренним
взором в этот образ или сцену. Например, в образ
летящей рыбы. Не просто летающей рыбы, а рыбы, которая летит, летящей трески или палтуса.
Серебристая полоска в небе. Летящая треска или
палтус, хвост трубой, сжатый рот.
Закрыв глаза, Сингер всматривался в эту сцену.
Внизу, на пригорке, сидит сова, вдруг она взлетает, взмывает прямо вверх, статная и неподвижная,
поднимается на ту же высоту, что и летящая треска или палтус, и замирает. Сова и летящая рыба.
Сингер закрывает глаза и счастливо улыбается.
Это и есть мечты. Он лежит на диване в своей плохонькой комнатенке в Хомансбюене, окна которой
настолько неплотные, что шум машин с Юсефинесгате, тормозящих перед светофором на перекрестке с Бугставейен, обрушивается прямо на него. Так
он лежит, ему скоро тридцать, а он все вглядывается в свой прекрасный сон. Вот он, Сингер, поглощенный своим тайным предназначением. Конечно,
это мечты.
Хобби это стало только тогда, когда Сингер первый раз поднялся с дивана, схватил ручку и попытался запечатлеть эти образы на бумаге. Когда он
хотел описать, как взлетала сова, как она отталкивалась лапами и тяжело, медленно взмывала
42
вверх, пока не достигала неподвижно парящей трески (или палтуса). Слова давались Сингеру с трудом, он стремился описать это прекрасное движение вверх, которое прекращалось, достигая той же
высоты, что и неподвижная рыба, застывшая в горизонтальном положении и отдыхающая на лету
высоко в небе. Сингер силился выразить словами
оба эти движения – взлетающей совы и парящей
рыбы, но ему это никогда не удавалось, хотя порой
он нападал на след нужных слов и ему казалось,
что у него почти получилось, во всяком случае настолько, что он мог начать: «В один прекрасный
день он столкнулся лицом к лицу с незабываемым
зрелищем». В один прекрасный день? Лицом к лицу? Столкнулся? Ну да, столкнулся. Ну да, в один
прекрасный день, день действительно был прекрасный. Но вот лицом к лицу... Лицом к лицу с совой? Лицом к лицу с рыбьей мордой? Нет, так не
годится. Сингер смотрел на часы. Пора было идти
на вечернее дежурство в гостиницу.
Как видите, взлетающая сова и парящая в воздухе рыба заняли место, на которое Сингер со своим опьяняющим чувством свободы ранее метил
сам. Вообще примечательно, что образы животных
часто фигурировали в писательских видениях Сингера, когда он с закрытыми глазами лежал в своей
плохонькой комнатенке в Хомансбюене или в других комнатах, которые снимал. Сингер видел человека, держащего в руке отрубленную овечью голову, а немного позади – неподвижное овечье тело,
без головы. Ведь Сингер никогда не интересовался
животными, если не считать того, что он два вече-
43
ра в неделю работал на тотализаторе на ипподроме
«Бьерке». Но, очевидно, в голове вечного студента
возникали архаические образы, которые он частично брал из своих ночных снов, а частично – из
прочитанной мировой литературы, из произведений мирового искусства: захлебывающиеся лаем
собаки из его собственных снов или кошачьи зубы
и отрезанные кошачьи головы, засунутые в мешок,
и человек, бегущий с этим мешком за плечами, запечатлелись в его сознании как след прочитанного
или увиденного. Кстати, когда Сингер садился за
стол и пытался записать эти видения или сны, отрезанные кошачьи головы оказывались пришитыми к мешку, а бегущий человек – нагим. Но все
это было слишком трудно назвать незабываемым
зрелищем; в таком случае ему, возможно, пришлось бы изменить всю свою фразу. «В один прекрасный день он столкнулся лицом к лицу с ужасным зрелищем». Эту мысль Сингер тут же отбросил. Если бы «ужасное зрелище» было синонимом
«незабываемого», он мог бы им воспользоваться
в качестве искомого варианта и остановить свой
выбор на нем, раз уж он, молодой человек, пустился в путь без цели, безмятежно транжиря годы, которые другие считали самым ценным его достоянием. Сингер сумел выработать довольно сдержанное
отношение к этим ужасным зверским видениям,
настойчиво пытаясь истолковать их в связи со своим еще не сложившимся представлением о незабываемом зрелище. Его удивляло, что многие из сцен
происходили на берегу моря, у воды. Возможно,
это позволяло комбинировать летящую рыбу и жи-
44
вотных, в особенности хищников. Но также овцу
и рыбу. В одном варианте человек держал в правой
руке отрубленную овечью голову, а в левой – рыбью. И с овечьей и с рыбьей головы капала кровь,
овечья кровь, рыбья кровь. Это происходило на
взморье, что казалось Сингеру вполне естественным, хотя комбинация овцы и взморья – не первая в ряду возможных сопоставлений. Но однажды
он нашел ответ на этот вопрос, и его охватила радость. Все дело было в небе. На взморье небо широкое и бескрайнее. После того как образ летящего Сингера был забракован и отвергнут, он остался
наедине с бескрайним и пустым небом, на которое
не мог насмотреться.
Сингер видел себя стоящим на берегу моря или
на городской улице, иногда на балконе, который
выходил на городскую улицу, и небо простиралось
над ним во всем разнообразии цветовых оттенков.
Он лежал на диване в своей комнате, в ветхом доме в Хомансбюене, закрывал глаза и видел перед
собой небо. Сингер стоял на берегу моря, и его внутреннему взору открывался бесконечный горизонт
и серое небо, совокупность всех оттенков серого.
Вид этой необъятной шири, заключающей в себе
все оттенки серого, завораживал его, он мог лежать и всматриваться в нее часами, вместо того
чтобы встать и идти на занятия в университет. Часто Сингер добавлял другие оттенки к серому, например, желтоватый, который как будто выкристаллизовывался из серого расплывчатой желтой
полоской; или он видел, как на небе серый цвет
вдруг постепенно переходил в черный, бесконеч-
45
ная палитра серого, плавно переходящего в черный, абсолютно черный цвет, который предвещал
в его внутреннем мире грозу. Сверкала молния.
Разражался ливень. Но в таком случае дождь
в действительности должен был стучать по теплому асфальту на улице, а Сингер лежал на диване
в своей продуваемой всеми ветрами комнате, где
все звуки, в том числе и стук дождя по асфальту,
раздавались с удвоенной силой.
Сингер был студентом, и ему исполнился тридцать один год. Он долго и сосредоточенно всматривался в небо, пустое небо, которое так завораживало его, что он лежал на диване с закрытыми глазами и не мог подняться, чтобы идти в университет
и изучать теорию литературы. На этом образе бескрайнего неба и завершилась писательская карьера
Сингера. В комнате в Хомансбюене. Он лежал
и смотрел свои сны, вместо того чтобы идти на занятия в университет. Он был пустым мечтателем
тридцати одного года от роду. Так больше продолжаться не могло. По правде говоря, Сингер был
точным и исполнительным продавцом «Винной монополии», но студентом он был никчемным, а ведь
он и все остальные считали его именно студентом.
И тогда Сингер бросил учебу. Он решил распрощаться со своей молодостью и стать библиотекарем.
Из рассказа о неудавшихся писательских планах Сингера может сложиться впечатление, что
здесь кроется некое противоречие. Иногда желание
Сингера стать писателем описано как его тайное
предназначение, чуть ли не решение, принятое им
самим, тогда как из других слов следует, что это
46
было, скорее, воздушным замком, неопределенной
идеей, порой побуждавшей Сингера садиться за
стол и царапать несколько строк на бумаге, но,
по сути, никогда не принимавшейся им всерьез.
Вероятно, нелишне указать на это противоречие,
но можно и оставить его так – в виде противоречия. Временами Сингер относился к своему предназначению очень серьезно и глубоко переживал,
когда терпел неудачу за неудачей; иногда он рассматривал свое предназначение как хобби, не слишком
сильно занимавшее его, но приносившее ему радость, – особенно радовали его видения. В общем
и целом здесь можно наблюдать некую динамику:
в двадцать лет Сингер относился к своему предназначению весьма серьезно, а ближе к тридцати переместил его в разряд увлечений. Творческие мечты раннего серьезного периода носили яркий отпечаток его личности, характеризовались своего рода
стремлением Сингера связать их со своими представлениями о себе (стремление это он сохранил
навсегда, независимо от того, было ли его творчество просто мечтой или чем-то большим). Это могли быть размышления о любви, которые выражали
его жажду любви; ему рисовались образы жениха
и невесты, в которых он, разумеется, представлял
себя в роли жениха, – образы эти могли быть захватывающими, но их невозможно было увязать
с «незабываемым зрелищем». Но был ли он прав?
Разве образы жениха и невесты с двадцатичетырехлетним Сингером в роли жениха не могли быть
незабываемым зрелищем, если не для самого Сингера, то, во всяком случае, для того, другого, кото-
47
рый видит их и пишет эти строки? А пишущий эти
строки полагает, что в ответе на вопрос, не является ли именно это незабываемым, а не просто очаровательным или достойным внимания зрелищем,
и кроется возможная находка.
Таким образом, Сингер вполне серьезно пытался соединить ощущение абсолютного одиночества,
мучающего каждого молодого человека как проклятие, и собственные смутные творческие амбиции, выражающиеся во фразе «В один прекрасный
день он столкнулся лицом к лицу с незабываемым
зрелищем». Написанная Сингером двадцати двух
лет, она звучала так: «В один прекрасный день он
столкнулся лицом к лицу с незабываемым зрелищем. Почему дети спят одни, в своей комнате,
в изоляции? Чтобы сполна проникнуться тоской
по другому человеку?» В двадцать три ему в голову вдруг пришла мысль: «Как мы считаем минуты
и секунды, когда носим пышное убранство молодости! И как медленно течет время. А мы все смотрим на часы и умираем от скуки!» Потом вдруг
всплывала весьма многообещающая фраза: «Время
для него остановилось». Неужели это и есть преддверие незабываемого зрелища? «В один прекрасный день он столкнулся лицом к лицу с незабываемым зрелищем. Время для него остановилось».
А завершилось творчество Сингера фантазиями
о бесчисленных оттенках неба, когда он, бездельник тридцати одного года от роду, возлежал на диване с безмятежной улыбкой на устах. Такова динамика развития Сингера до того момента, как его
творчество, или тайное предназначение, само собой
48
прекратило свое существование. Но вместе с тем
необходимо добавить – и сделать это надо прямо
здесь и сейчас, – что образ юного Сингера с наибольшей отчетливостью предстает перед нами в периоды, когда он и в двадцать один год не принимает свое увлечение всерьез, рассматривает его не
как важную часть собственной жизни, а как способ провести время, наряду с другими занятиями,
которые ему нравятся, потому что вызывают в его
воображении увлекательные картины. Эти картины возникали перед ним, охваченным очарованием лени, тогда как, с другой стороны, он даже после тридцати проливал горькие слезы от творческого бессилия, рыдал наедине с самим собой.
Сингер понимал: он слишком легкомысленно относился к тому, что в эти тяжкие минуты не стеснялся называть своим высшим предназначением, хотя
это и выглядело явным преувеличением. Потомуто он впоследствии с немалым облегчением распростился со своей никчемной юностью и со всей решительностью остановил свой выбор на профессии
библиотекаря. Вместе с этим испарилась и главная
мечта его юности – мечта стать писателем.
После трех лет учебы Сингер стал дипломированным библиотекарем. Он наудачу написал в несколько библиотек и выбрал первую и лучшую из
предложенных ему вакансий, должность библиотекаря в городской библиотеке Нутоддена. Поэтому
в последний день июля 1983 года Сингер стоял на
вокзале, чтобы отправиться по Южной ветке железной дороги в Юксеб¸, а там пересесть на поезд
до Нутоддена. Ему было тридцать четыре года,
49
и он собирался начать новую жизнь, жизнь без печали и разочарований. Он был тем, кем был, не испытывая от этого, правда, особой радости, но тем
не менее он собирался начать новую жизнь. Сев
в поезд, Сингер даже ощутил облегчение, оттого
что, несмотря ни на что, все так удачно складывалось – пока. Он ехал в Нутодден, чтобы там затаиться. И хотя Сингер никогда не бывал в этом городе, он верил, что именно в Нутоддене сможет
прожить незаметную и тихую жизнь.
Осло – город морской. Железнодорожный вокзал расположен совсем рядом с портом, и если перед тем, как сесть в поезд, хорошо вдохнуть в себя
воздух, можно ощутить запах моря, хотя Осло
и его порт находятся во внутренней части длинного и узкого фьорда. Южная ветка железной дороги
идет до Кристиансанда, тоже раскинувшегося
вдоль морского берега, примерно в тридцати милях от Осло, у пролива Скагерак. На противоположной стороне пролива находится Дания. Но железнодорожные пути проходят не по побережью,
вдоль моря ветка идет только до Драммена, в сорока километрах от Осло, а потом поворачивает
в глубь страны и идет вдоль реки Драмменсэльва
до Хокксунна, а затем через горные районы страны, к Конгсбергу, в лесистую и, как многие полагают, населенную троллями область Телемарк.
Первая остановка в овеянном сказками и легендами Телемарке – Юксеб¸. Там Сингер должен был
сойти. Оттуда поезд шел дальше, в Западный Телемарк, к деревням Гварв и Б¸. Считается, что Южная ветка проложена в южном направлении, но на
50
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]