Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Т. Сингер
.pdf
было держать его при себе, но в то же время мне
было необходимо кому-нибудь в этом признаться.
Признаться? Почему я говорю «признаться»? Мне
же не в чем признаваться. И все же я признаюсь тебе в этом. Хотя и не должен был, и уже одно то, что
я делаю это, само по себе отвратительно. Не потому, что мы с Мерете собирались развестись. А потому, что я говорю об этом после того, как Мерете
умерла и мы так и не развелись.
– Ты рассуждаешь о вещах слишком сложных,– сказал муж коллеги Сингера, – не лучше ли
пока не думать об этом? Пусть пройдет немного
времени.
– Ты обвиняешь меня в том, что я ее не любил.
В том, что я больше не радовался, когда видел ее.
Поэтому ты мне искренне сочувствуешь. И это
правда, я больше не радовался, когда видел ее.
Но я все равно ощущаю боль.
– Я знаю, что ты чувствуешь, – сказал собеседник Сингера, – Я вижу, что ты сломлен горем
и именно потому так рассуждаешь.
– Да, но я не ощущаю это горе как свое личное.
Мое горе как бы не принадлежит мне, если ты понимаешь, о чем я. Когда я рассказываю о своем горе, ты в состоянии меня слушать?
Воображаемый друг кивнул. И Сингер продолжил:
– Я вижу лицо Мерете в момент смерти. Выражение недоверия на лице, когда она понимает, что
сейчас должно произойти. Ее лицо нетрудно себе
представить, более того, не представить его себе
почти невозможно. У человека ведь всего несколько
161
типичных выражений лица, когда он смотрит на
других. Подумай сам, как ты запоминаешь образ
другого человека; он состоит из трех-четырех типичных черт, не больше. Этот образ отражает своеобразие другого человека. Я знал все типичные выражения лица Мерете, но я больше не испытывал
радости, видя их. По правде говоря, они перестали
что-либо значить для меня. Но это выражение недоверия на ее лице, ее мимика в тот момент, когда это
случилось. Я все время вижу ее лицо. Это и причиняет мне боль. Но это обычное общечеловеческое горе. Потому что я не могу смириться с тем, что происходит с ее лицом, с ее мимикой. Не могу смириться даже сейчас. Я осознаю, что ее выражение лица
перестало что-либо значить для меня, но не могу его
забыть. Разлад между нами забыть невозможно, как
невозможно забыть мимику Мерете времен моей
влюбленности, например; выражение недоверия на
ее лице в ту пору я вспомнить не могу, а ведь оно,
наверное, то же, что и в момент смерти. Но я не могу вспомнить его. Однако усталость и раздражение
на ее лице, соседствующие с выражением ужаса,
я вижу отчетливо. Понимаешь?
– Нет, – ответил его собеседник. – Боюсь, я не
в состоянии уследить за ходом твоей мысли. Но я
внимательно слушаю.
– Ты поймешь, если постараешься, – сказал
Сингер.
– Я не могу, – произнес другой, – но я здесь
и слушаю тебя.
– Так вот, я не чувствую, чтобы это горе было
моим личным, – продолжал Сингер, немного по-
162
молчав. – Но лицо Мерете в момент смерти... Когда нить жизни так внезапно обрывается. И она это
понимает. Я представляю себе эту картину и чувствую боль. Перед лицом смерти мы так беспомощны, наш разум бессилен. Что же такое человек перед лицом смерти? Что означает это отсутствие логики в моих чувствах? Меня мучает совесть оттого,
что моя жена умерла в то время, как мы собирались развестись. Между этими двумя фактами нет
никакой связи, но ты же слышишь, что я говорю,
и слышишь, что ты сам мне отвечаешь. Все это результат чудовищной ошибки в наших рассуждениях. Но мы не в состоянии отнестись к ней разумно. Она все равно остается, эта ошибка. Мы,
во всяком случае я, прекрасно понимаем, что это
ошибка, но нам остается лишь смириться с ней.
В чем причина? В человеческой природе? Хотя мы
и осознаем, что это ошибка, она не теряет от этого
своей силы. Столкнувшись со смертью, мы бываем
глубоко потрясены тем, что осознаем как глупость,
элементарную логическую ошибку. В этом-то все
и дело. Это глупо, слишком глупо. Но все равно я
потрясен, да и ты тоже, как я вижу, ты так же напуган тем, что я говорю, как и я. Что это, уравнение? В таком случае, я не знаю его решения. Оно
же строится на ошибке. Я не виновен. Слышишь,
я не виновен.
– Слышу, слышу – отозвался его воображаемый друг, – но я и не говорю, что ты виновен. Ты
сам обвиняешь себя.
– Но ты все равно потрясен?
– Да, я потрясен.
163
– Почему? – спросил Сингер. – Объясни мне
своими словами, почему ты так потрясен тем, что
я говорю. Мне очень важно знать это.
Воцарилась тишина. Оба сидели молча, погруженные в свои мысли, было похоже, что они уснули, ведь время было позднее. Когда Сингер поднял
голову и взглянул на своего воображаемого друга,
его там уже не было. Он исчез. Сингер пришел
в ужас.
– Вернись, – крикнул он, – я еще не все тебе
рассказал. Я только начал.
К счастью, его друг тут же вернулся и снова
уселся в свое кресло.
– Продолжай, – сказал он, – я слушаю.
– Изабелла останется жить со мной, – проговорил Сингер. – Это тебе о чем-нибудь говорит?
– Это благородный поступок с твоей стороны, –
ответил друг, – ты мог бы этого и не делать. Она
же не твоя дочь.
– Ты что, иронизируешь? – Сингер насторожился.
– Да нет, – отозвался его воображаемый друг, –
но то, что ты теперь должен заботиться об Изабелле,
своего рода ирония судьбы. Если бы Мерете была
жива, ты никогда больше не увидел бы Изабеллу.
– Что ты имеешь в виду? – спросил Сингер.
– Ничего, – отвечал его собеседник, – я только
указываю на трагикомизм случившегося.
– Да, странно, – проговорил Сингер, – ты говоришь, что я мог бы не делать этого. Более того,
родственники Мерете хотели взять ее к себе, они
так и заявили.
164
– А они знают? – спросил его друг.
– Что?
– Что вы с Мерете собирались развестись.
– Нет, – ответил Сингер, – я не нашел в себе
сил сказать им об этом. Не сейчас. И не думаю,
чтобы Мерете им говорила. Так что они ничего не
знают.
– Таким образом, они живут в счастливом неведении, считая, что между их покойной дочерью
и ее мужем, ныне вдовцом, все было хорошо?
– Äà.
– А тебе не трудно жить с этим?
– В общем-то, нет, – отвечал Сингер, – это самое легкое из всего, с чем мне придется жить.
– Вот как. Хотя, знай они об этом, они никогда
бы не отдали тебе Изабеллу. Родители Мерете сочли
бы это просто неприемлемым, ты же понимаешь.
– Да, понимаю. Но я не смог сказать им об
этом. Было поздно говорить. Если Мерете по каким-то причинам не успела им в этом признаться,
то я был не в силах объявить им теперь, что мне
была так безразлична их покойная дочь, что я даже собирался бросить ее. Или, наоборот, я был настолько безразличен ей, что она только и ждала,
когда я наконец уберусь из ее дома. Впрочем, последнее они бы еще вынесли, – улыбнулся Сингер, – но я не смог сказать им об этом.
– Не смог сказать? То есть ты не хотел ранить
их чувства?
– Если бы я сказал, что Мерете только и ждала, когда я наконец съеду от нее, это бы их не так
ранило. Это было бы для них шоком, но они мог-
165
ли бы мне только посочувствовать, и мне не оставалось бы ничего другого, как уйти. Но как раз
этого я и не смог им сказать. Поверь, хоть это
и выглядит банально, именно так оно и было. Я не
смог им этого сказать. Поэтому-то мне и пришлось
взять на себя заботы об Изабелле.
– Пришлось? – воскликнул его воображаемый
друг. – Но в этом не было никакой необходимости.
Ты даже права на это не имел. Когда они сказали,
что хотят, чтобы Изабелла росла среди своих родственников, жила у дяди, ты мог бы просто кивнуть и сказать, что так, наверное, будет лучше.
Ты, мол, понимаешь, что не в состоянии позаботиться о ней должным образом, или что-нибудь
в этом роде, и ты рад передать Изабеллу в надежные руки.
Сингер кивнул.
– Да, ты прав. Но я не сделал этого. Почему?
Не знаю. Это-то я и пытаюсь понять. Нет, я даже
понимаю это, но не могу выразить словами.
– Не можешь выразить словами?
– Нет, я знаю ответ, но не нахожу для него слов.
Я могу лишь сказать, что через пару недель я бы
уехал из этой квартиры. Навсегда. Меня это даже
не огорчало. Ничего хорошего в этом не было, но я
смирился с этим и даже хотел этого, потому что
в свои сорок лет я решил начать новую жизнь.
Я всей душой стремился к этому. Если бы мы развелись, дочь Мерете тоже навсегда исчезла бы из
моей жизни. Меня бы больше ничего с ней не связывало. Я был вполне готов к этому; я никогда не
чувствовал особой привязанности к ней. Когда бы
166
я исчез из ее жизни, она скоро забыла бы меня. Возможно, у нее и остались бы какие-то слабые детские
воспоминания обо мне, настолько расплывчатые,
что Изабелла считала бы их лишь тенью, мелькнувшей в ее подсознании, тенью, оставшейся от рассказов ее матери о том, что какое-то весьма непродолжительное время, в восьмидесятые годы, она была
замужем за этим человеком. Я не имел ничего против того, чтобы остаться лишь расплывчатой тенью
в ее подсознании, мне даже нравилась эта мысль.
Только представь себе, если бы Мерете погибла не
сейчас, а через три месяца. Тогда мы были бы уже
в разводе, я жил бы в другом городе, может быть,
во Фредрикстаде, потому что у меня в секретере как
раз лежит объявление о вакансии в тамошней библиотеке; я просто не успел написать туда. Тогда все
было бы по-другому. Я мог бы приехать на похороны, скромненько сесть на задней скамье и уйти сразу по окончании церемонии, не пойдя на поминки,
поскольку довольно было бы и того, что я пришел
на похороны. Сингер тоже приходил, сказали бы
они. Да, Сингер подошел и выразил нам соболезнования; он выглядел печальным. Потом я мог бы
вернуться во Фредрикстад, к своей новой жизни.
– И сейчас еще не поздно сделать это, – вздохнул его воображаемый друг. – Ты можешь пойти
к родителям твоей покойной жены, скажем, через
неделю-другую, сказать, что ты хорошенько все обдумал и пришел к выводу, что не готов взять на себя заботы об Изабелле. Не так уж трудно это обосновать. Родители Мереты только обрадуются. Тогда все будет так, как и должно было быть.
167
– Да, – отозвался Сингер, – могу. И это будет
правильно. Я это понимаю. И мне не нужно будет
до бесконечности повторять, что я не виновен и что
между нашим предполагавшимся разводом и гибелью Мерете нет никакой связи. Ведь развод означает, что меня больше ничто не связывает с Мерете
и ее дочерью. А автокатастрофа предполагает, что,
когда Мерете умирает, ее дочь, естественно, остается с родственниками матери и меня с ней опять-таки больше ничто не связывает. Ты прав. Я свободен, я могу стряхнуть с себя горе и печаль и жить
дальше. Но я не хочу.
– Почему?
– Я же говорил, не знаю.
– Нет, этого ты не говорил. Ты сказал, что не можешь заставить себя рассказать им, что вы с Мерете
собирались развестись. Тебе и не нужно рассказывать
им об этом. Тебе не следует говорить им ничего, кроме того, что, как тебе кажется, Изабелла должна
остаться со своими родственниками, а не с тобой, поскольку ты сомневаешься, удастся ли тебе позаботиться о маленьком ребенке должным образом.
– Не знаю. Возможно, мне невыносима сама
мысль о том, что я должен идти своей дорогой,
оставив все это. Я мог бы так поступить, это было
бы правильным решением, но что-то говорит мне,
что я не должен так поступать.
– È ÷òî æå?
– Не знаю. Я боюсь. Боюсь сделать то, что ты
считаешь единственно правильным.
– Я только говорю, что, сделав это, ты поступил бы надлежащим образом. Мне повторить?
168
Надлежащим образом. Вот как я прошу тебя поступить, нет, не прошу, а предлагаю. Поступить
надлежащим образом. То, как хочешь поступить
ты, неприемлемо. Это ты понимаешь?
– Да.
– И что ты на это скажешь?
– Что будет так, как уже решено.
– Неужели ты не понимаешь, что твое желание
взять Изабеллу к себе неправомерно. Твое желание
не играет никакой роли, потому что правда состоит в том, что покойная хотела, чтобы ты уехал.
В таком случае просто волосы встают дыбом от
того, что ты не только не собираешься уезжать,
но и оставляешь себе ее дочь, как будто между
вами ничего не произошло. Будто хочешь надругаться над ее памятью. Это ведь яснее ясного, пойми же наконец.
Сингер поник, побледнев от слов, произнесенных его воображаемым другом.
– Я предполагал, что ты так скажешь, – проговорил он чуть погодя. – Но уже глубокая ночь, и я
должен немного поспать до того, как проснется
Изабелла. Поэтому я прошу тебя уйти. Будь добр,
иди, тебе все равно больше нечего сказать. У меня
свои обязательства, у тебя – свои. Ты сказал все,
что мог, и я выслушал тебя. Я благодарен тебе за
твои слова. Но сейчас мне надо поспать, потому
что потом я должен выполнять обязанности, которые я на себя взял.
Его воображаемый друг поднялся. Он возвышался посреди тесной гостиной, возмущенный
и негодующий.
169
– Ты взвалил на себя непосильную ношу, –
произнес он, – и наступит день, когда ты в этом
раскаешься, но будет поздно, и тогда тебе уже ничто не поможет. Нет, не поможет. Если бы ты хотя бы любил девочку, – воскликнул он, растворяясь в воздухе, как и положено воображаемому другу.
Наступила тишина. Сингер понуро, сидел в своем кресле. Вдруг он вздрогнул, словно пробудившись от глубокого сна, и оторопело покачал головой. Он взглянул на другое кресло. Оно было пусто. Сингер был один, наедине с самим собой.
Он собрался было пойти на второй этаж и лечь
спать, ведь уже три часа ночи, и он нуждается
в отдыхе, но понял, что не в состоянии подняться
с кресла, и продолжал сидеть, раздумывая над словами своего воображаемого друга. Вот так утешение, думал Сингер. «Господи, и это человек, которому я так доверял и которого считал своим другом!» Он тяжко вздохнул. Но вряд ли это так уж
неожиданно, скорее даже логично, размышлял
Сингер. «Признаться, я на секунду даже поддался
искушению. Это решило бы все проблемы. Все концы сойдутся, если я последую его совету. Однако
сказать, что я не люблю девочку... Это неправда.
Да, я не был привязан к ней настолько, чтобы не
смириться с тем, что она навсегда исчезнет из моей жизни, – ведь это было бы естественным результатом развода. У меня не возникло бы ощущения невосполнимой потери – вот что я сказал.
А это не означает, что я не люблю ее. Здесь есть
принципиальная разница. Да, черт возьми, прин-
170
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]