Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Т. Сингер
.pdf
На это родителям нечего было возразить. Раз уж
Сингер настаивал, они не сомневались в том, что
таково было бы и желание покойной. Они не допускали и мысли о том, что их покойная дочь не желала бы, чтобы ее муж забрал Изабеллу к себе
в дом, который был и ее домом. Ничего другого они
и подумать не могли, потому что сама Мерете никогда не говорила об этом. А поскольку Мерете не
посвящала своих родителей в то, как сложилась их
совместная жизнь с Сингером, особенно в последний год, возразить им было нечего. Ничто не указывало на то, что Мерете что-либо рассказывала
им. Может, они о чем-то и догадывались, но сама
она ничего им не говорила, и Сингер понял это.
Они хотели взять Изабеллу к себе не потому, что
знали про отношения Мерете и Сингера, которые
были на грани разрыва. Просто они поняли, что
смерть окончательно разлучила их дочь и Сингера,
оставшегося в одиночестве и не имевшего теперь
никакого отношения к тому, что Мерете оставила
после своей смерти, – к Изабелле, их внучке. Чисто инстинктивно они воспринимали теперь Сингера
как нечто чуждое не только им, но и их внучке
Изабелле. Поэтому они не хотели, чтобы та росла
в доме человека, не имевшего к ней никакого отношения, хотя она и прожила вместе с ним более четырех лет. Но в то время ее мать служила ей защитой и опорой. Так неужели теперь этот чужой человек заберет девочку и не позволит ее семье
позаботиться о ней? Однако из уважения к покойной они не высказывали эти мысли вслух. Когда
муж покойной сдержанно, но решительно заявил,
151
что Изабелла будет жить с ним, как и раньше, Берит Сэтре, матери Мерете, не оставалось ничего
другого, как проговорить сквозь слезы: «Раньше
вас было трое, а теперь вы остались вдвоем, заботьтесь друг о друге».
Вымолвив сквозь слезы эти слова, полные невысказанных чувств, она отдала Изабеллу Сингеру.
Тем самым Берит Сэтре и ее муж попытались сблизиться с Сингером в их общем горе. Человек, заботам которого они поручили свою внучку, теперь стал
им роднее, поскольку воздал должное памяти их дочери, взяв на себя непростые обязанности, хотя никто не принуждал его к этому. Берит Сэтре, ее муж
и Сингер плакали. Сингер обнял Берит Сэтре и Мартина Сэтре. Чуть поодаль стояли брат Мерете, Пер
Кристиан, и его жена Хенриетте, тоже растроганные
до слез. Между Сингером и родителями Мерете возникло ощущение внутреннего родства. У меня не
хватает слов, чтобы достойно описать эту сцену.
Но и без нее нельзя обойтись. Таково воздействие
смерти и тех требований, которые она ставит перед
теми, кого случайно и безжалостно толкает в объятия друг друга. Смерть заставляет нас быть по-настоящему социально ответственными, но в то же время,
соприкоснувшись с ней, мы оказываемся во власти
инстинктов, словно собаки или кошки, хотя именно
этот инстинкт и отличает нас от животных, потому
что как некий код он существует лишь в сознании
человека и в тяжелейшие минуты руководит нашими поступками и определяет наше поведение, делая
его дисциплинированным и социально приемлемым.
С того момента, когда Сингер узнал о смерти жены,
152
он действовал автоматически, подчиняясь великой
скорби, которая отныне стала его ношей. Он вел себя в соответствии с ситуацией и даже не задумывался об этом. Чисто автоматически он произносил нужные слова и совершал нужные поступки. Он словно
онемел, окаменел от горя, которое, как в этой сцене,
когда он встретил сочувствие и увидел попытки людей сблизиться с ним, находило выход в слезах. Сингер полностью подчинился инстинктивной социальной дисциплине; во всех поступках он руководствовался тем самым общечеловеческим кодом, который
реализовался именно так, как и требовалось, то есть
произносил формальные фразы и выражал общепринятые сентиментальные чувства по возможности более банально, поскольку смерть не позволяет человеку действовать иначе. Вот так-то. Смерть не позволяет человеку действовать иначе. Она требует, чтобы
человек полностью отдался чувству беспомощности.
И Сингер это знал, причем знал так хорошо, что
каждый раз, когда у него появлялось желание посмотреть на себя со стороны, что всегда было присуще ему, он с ужасом отгонял от себя эту мысль, сознавая, что, позволив себе это, совершит смертный
грех.
Описанная выше сцена произошла у Сингера дома, в небольшой квартирке, после похорон и поминок. Берит и Мартин Сэтре и их сын Пер Кристиан с женой пошли с Сингером к нему домой, чтобы побыть вместе после завершения официальной
части. Горе сблизило их. Им было трудно расстаться и отпустить Сингера и Изабеллу домой одних.
Они боялись оставлять тридцатидевятилетнего
153
вдовца одного в день похорон и были готовы разделить с Сингером его горе и побыть с ним до утра.
Берит и Мартин Сэтре сказали, что останутся переночевать, но Сингер ответил, что в этом нет необходимости. Полагая, что он отказывается из вежливости, они сказали, что ему, наверное, будет
трудно взять на себя заботы об Изабелле с сегодняшнего вечера, поскольку он, должно быть, чувствует себя совсем разбитым. Но Сингер заверил,
что справится, ведь лучше всего начинать думать
о будущем именно сейчас, поскольку так будет легче справиться с горем. «Да, наверно, ты прав, так
будет легче», – повторила его слова Берит Сэтре,
и по ее морщинистым припудренным щекам опять
потекли слезы. И снова Сингер обнял ее и почувствовал, что и сам плачет. На том они и расстались.
Сингер остался с Изабеллой один. Он снял с себя
черный костюм и переоделся в домашнее. Его приемная дочь сидела на полу у журнального столика
в гостиной в своих бежевых колготочках и играла
с куклой. Иногда она поднималась и ходила по
комнате, отыскивая нужную игрушку. Сингер увидел, что колготки сползли и волочатся за ней. Тогда он подошел, поднял девочку и подтянул колготки. Потом она снова села на пол, у ножки стола,
и продолжила игру. Через какое-то время Сингер
словно вспомнил о чем-то, посмотрел на часы,
но детская передача по телевизору уже закончилась, было поздно. Он хотел было посетовать на то,
что они совсем забыли про детскую передачу,
но тут же понял, что это вряд ли уместно, раз уж
сама Изабелла не вспомнила про нее. Он накрыл
154
на стол, но Изабелла за день съела так много, что
была не голодна. Вместо ужина он позволил ей
еще чуть-чуть поиграть, а потом сказал, что пора
спать. Сингер проводил Изабеллу в детскую, и когда девочка легла, почитал ей немного книжку, которую она сама выбрала. Потом он пожелал ей спокойной ночи и спустился вниз, оставив дверь в ее
комнату приоткрытой, чтобы девочка могла позвать его, если ей что-то понадобится. И правда,
Изабелла несколько раз звала его, и Сингер поднимался наверх, чтобы побыть с ней, пока она снова
не заснет.
Сингер в одиночестве сидел в гостиной, окруженный привычными вещами, составлявшими обстановку квартиры, которая была его домом уже
более четырех лет. Он был измотан, но его не покидало напряжение. Сингер испытывал сильное
беспокойство, и оставаться с ним один на один был
не в силах. Ему нужно было с кем-то поговорить.
Поэтому он позвонил Ингеманну в отель «Телемарк». Еще на поминках Ингеманн сказал Сингеру, что остановился в «Телемарке», на случай, если тот захочет поговорить с ним. Но когда Сингер
позвонил туда, ему ответили, что Ингеманн уехал,
поскольку срочное дело потребовало его возвращения в Осло сегодня же вечером. Надо сказать, что
Ингеманн больше не работал в Государственном театре, но был востребован на NRK
1
, особенно на ра-
дио, а все чаще и на телевидении, и Сингер пред-
155
1
Норвежское государственное телевидение и радиовещание.
полагал, что именно по этой причине Ингеманну
пришлось уехать в Осло сегодня вечером.
Сингер положил трубку и задумался. Не потому, что Ингеманн уехал, а потому, что, услышав
о его поспешном отъезде, Сингер вдруг понял, что
хотел поговорить совсем не с Ингеманном. Точнее,
он хотел поговорить с Ингеманном только потому,
что не решался поговорить с теми, с кем должен
был поговорить. Ингеманн мог выслушать и приободрить его, что, безусловно, утешило бы Сингера, но Сингер искал не утешения. Он мог бы поговорить с Нильсом Хартвигсеном, адвокатом.
Не потому, что тот был адвокатом, а потому, что
он муж лучшей подруги Мерете. Вот с кем ему следовало поговорить. Сингер спросил бы его, знал ли
тот, что они с Мерете собирались разводиться, говорила ли им Мерете об этом. Конечно, она должна была рассказать обо всем своей лучшей подруге,
по крайней мере намекнуть. Да, ему надо позвонить Нильсу Хартвигсену. Но он не мог заставить
себя сделать это.
Поэтому произошло то, что обычно и происходило с Сингером. Он впал в раздумья. Мысленно он
пригласил Нильса Хартвигсена к себе домой, усадил его на стул рядом с креслом, в котором сидел,
а сам поднялся и стал ходить взад и вперед по довольно тесной гостиной. Сингер говорил с воображаемым Нильсом Хартвигсеном, сидевшим на своем стуле и изредка отвечавшим ему. В своих фантазиях Сингер избавил адвоката от необходимости
изображать участие и скорбным голосом выражать
сочувствие только что овдовевшему мужу, но поз-
156
волил ему испытывать те же чувства, что испытывал сам, ибо иначе не было никакого смысла в присутствии Нильса Хартвигсена в гостиной.
– Ты слышал, что мы с Мерете собирались развестись? – начал Сингер. Нет, так начинать не следовало, ведь он был уверен, что Нильс Хартвигсен
знал об этом, и только реальный Хартвигсен мог бы
все отрицать, но его-то здесь не было, ведь в гостиной сидел только его воображаемый двойник. А воображаемый Нильс Хартвигсен не мог дать ответа
на этот вопрос, который подтвердил бы подозрения
Сингера или опроверг их, на что Сингер втайне надеялся. Нет, с воображаемым Хартвигсеном Сингер
говорить не мог, поэтому отослал его прочь. Вместо
него он представил себе мужа своей коллеги, у которой побывал в гостях более четырех лет назад.
С ним он потом часто встречался и весьма ему симпатизировал. Сингер подумал, не позвонить ли ему,
не попросить ли его прийти, ему ведь нужно с кемто поговорить. Сингер был уверен, что тот, принимая во внимание трагические обстоятельства, сразу
же придет, но если бы он и пришел и Сингер стал
бы рассказывать ему о своих проблемах, тот мог бы
почувствовать себя неловко. Хотя Сингеру он нравился и Сингер признался бы ему в чем угодно, они
все же не были близкими друзьями. Сингер хотел
рассказать ему о том, во что можно посвятить только близкого друга. Муж его коллеги почувствовал
бы неловкость оттого, что Сингер считает его своим
близким другом, а сам он никогда не считал Сингера таковым. Поэтому Сингер не стал ему звонить,
а пригласил его в качестве воображаемого друга.
157
Ведь Сингеру мешало позвонить именно то обстоятельство, что они не были друзьями в действительности, но он запросто мог пригласить его к себе как
друга воображаемого. Так Сингер и поступил. Тот
пришел, сел в кресло по другую сторону от журнального столика, и Сингер, поднявшись и начав
ходить взад-вперед, без обиняков произнес:
– Ты знаешь о том, что мы с Мерете собирались
развестись? А потом произошло все это. Если бы
этого не случилось, мы через некоторое время уже
жили бы отдельно, каждый сам по себе. Мерете
с дочерью – в Нутоддене, а я – где-нибудь еще.
А теперь Мерете умерла, я же должен продолжать
жить здесь, вместе с ее дочерью Изабеллой как ее
отчим. Что ты на это скажешь?
Муж коллеги долго медлил с ответом.
– Это ужасно, Сингер, – наконец произнес он.
– Что Мерете мертва? Или то, что мы собирались развестись?
– И то и другое. Это ужасно. Как, должно быть,
тебе плохо теперь.
– Да, – ответил Сингер, – я чувствую себя
скверно. Но почему, почему? Эти два факта не имеют никакого отношения друг к другу. То, что мы
с Мерете собирались развестись, было нашим общим решением. Это, вероятно, печально, но отнюдь
не ужасно. Мы же оба хотели развестись. Мы просто не могли больше жить вместе. Почему же ты говоришь, что это ужасно? А я скажу тебе почему.
Потому что она мертва. Но то, что мы собирались
развестись, не имеет никакого отношения к тому,
что она умерла. То, что она умерла, не делает наш
158
предполагавшийся развод чем-то ужасным. Тут не
из чего делать трагедию. Но ты все равно потрясен?
– Да, признаться, я потрясен, – отозвался его
собеседник.
– Но между этими двумя событиями нет ника-
кой связи. Это чистая случайность.
– Понимаю, но меня это все равно потрясло.
Я искренне сочувствую тебе.
– Узнав, что Мерете умерла, ты и тогда поду-
мал, что это ужасно, ты и тогда мне сочувствовал?
– Да, но не так. Тогда я, как и все, принес бы
тебе свои соболезнования. Да, именно так, и я вынужден это признать.
– Вынужден признать. Искренне сочувствую, –
задумчиво проговорил Сингер. Он присел на короткое время, затем вновь поднялся и начал ходить
взад-вперед, обращаясь к своему воображаемому
другу, сидевшему в кресле напротив. – Но тут ты
ошибаешься. Ты должен это понимать. Ты ведь
знаешь, что у тебя нет никаких причин сочувствовать мне. Мы же оба хотели развестись, это было
решено. И вдруг Мерете погибает в автокатастрофе.
Я в этом совершенно не виноват. В этом виноват
тот водитель. Это ему ты должен искренне сочувствовать, если сможешь. Я не виноват. Мне странно
даже говорить об этом, – продолжал Сингер. – Ты
не должен считать меня виновным.
– А я и не говорю, что ты виноват, – возразил
его собеседник. – Это ты пользуешься такими понятиями. Я только сказал, что, узнав о том, что вы
собирались развестись, понял: ее смерть стала для
тебя еще более ужасной.
159
– Но почему? Впрочем, не отвечай, я и сам могу сказать это. Из-за чувства вины, с которым
я вынужден теперь жить, не так ли? Но я не чувствую за собой никакой вины.
– Ты и не должен ее чувствовать, – вздохнул
другой, – я не об этом. Я имею в виду, что ты не
можешь испытывать скорби, которую испытывал
бы, – вот почему я выразил бы тебе соболезнования, если бы не узнал, что вы собирались развестись, поскольку больше не могли жить вместе. Послушай, мне кажется, ужас состоит в том, что едва вы собрались развестись, как Мерете тут же
погибла. Оба эти факта сами по себе очень печальны. Хотя, конечно, их нельзя сравнивать, – добавил он примирительно.
Сингер сел. Он долго сидел и смотрел прямо перед собой.
– Смерть отвратительна, – проговорил он наконец. – Ее невозможно воспринимать адекватно.
Не только разумом, но и чувствами. Она переворачивает все с ног на голову. Все, о чем мы говорим,
все, что представляет собой обычный факт, в ее
присутствии становится неудобоваримым. А если
бы я рассказал тебе, что я сейчас чувствую, тебя
просто стошнило бы. Строго придерживаясь фактов, я рассказал тебе только об одной детали –
о том, что за несколько недель до смерти Мерете
мы решили развестись. Что я, принявший весть
о ее смерти как самый близкий ей человек, на самом деле, после принятого сообща решения, был ей
никем. Услышав это, ты испытываешь отвращение.
А это всего-навсего факт. Разумеется, мне нужно
160
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]