Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Т. Сингер
.pdf
безопасности. Неужели все действительно так? Неужели такой была его молодость? Подозрение, что
все так и есть на самом деле, глубоко печалило
Сингера.
Что же это значит? Что он мифологизировал
свою молодость из страха перед частью своего я, зараженной стыдом? То, что придавало смысл его молодости, не было результатом самостоятельного
выбора, а было вызвано лишь непонятно откуда
взявшейся необходимостью защитить себя от возможного разоблачения в результате случайной
ошибки. Он-то полагал, что в молодости выбрал себе позу деструктивного наблюдателя жизни совершенно самостоятельно. Так считали многие, так
считал и он сам. И ему это нравилось, потому что от
молодых людей обычно ожидают прямо противоположного: они должны быть кем угодно, только не
наблюдателями жизни. Ведь позиция наблюдателя
не позволяет жить этой самой жизнью. А если человек отказывается от активного участия в жизни во
времена своей цветущей молодости, то когда же он
будет по-настоящему жить? Юноша, отвергающий
дары юности, возмущает тех, кому осталось только
с радостью наблюдать за молодым поколением. Пассивный молодой человек всегда производит отталкивающее впечатление, а ведь именно к этому
и стремился Сингер, находясь в здравом уме и твердой памяти. Он плевал. Плевал на все. Он растрачивал свою жизнь, наблюдая за ней. Время шло, с ним
уходила и молодость, а Сингер даже пальцем не пошевелил, чтобы удержать ее, насладиться ее дарами. Этот слабохарактерный мечтатель, аморфный
31
отрицатель жизни, почти злой дух только и делал,
что наблюдал, стремясь к самоуничтожению. Он
позволял потоку увлечь себя, питая полное равнодушие к тому, что могло бы дать ему ощущение бесконечной свободы и независимости. Он был безликим и непрактичным путником на дороге жизни, по
которой шел сутулясь и смотря себе под ноги. И так
год за годом.
Сингер так и не смог решить, кем ему стать,
и отчасти даже радовался этому. Свойственная ему
нерешительность вполне сочеталась с неопределенностью его будущего. Только в тридцать один год
он почувствовал, что настало время принять решение. Тогда он поступил не куда-нибудь, а в библиотечный институт. Юность близилась к концу,
и с каждым днем он удалялся от той позиции, которую выбрал для себя Сингер-юноша, поскольку
с каждым днем становился старше. Рассматривая
как-то в зеркале свое лицо, он даже заметил едва
заметный проблеск седины у себя в бороде. Настало время принять решение, и он подал документы
в библиотечный институт, куда и поступил, пройдя
по квоте, учрежденной для соблюдения равноправия полов. До этого Сингер много чем занимался,
хотя числился студентом. Пройдя военную службу
рядовым НАТО в Северной Норвегии, двадцатилетний Сингер приехал в Осло и поступил в университет. Сдав предварительные экзамены той же осенью, он начал изучать социальную антропологию.
Это было весной 1971 года. Учеба его продвигалась
медленно, но вовсе не потому, что он был горячим
участником событий, в ходе которых творилась со-
32
временность в так называемые семидесятые. Напротив, политические баталии не привлекали Сингера, у него были друзья во всех лагерях, и он не
стремился занять какую-либо определенную позицию, поскольку все это его не интересовало. Учеба
продвигалась медленно, потому что он не хотел связывать себя какими-либо финансовыми обязательствами, то есть воспользоваться банковским кредитом для получения образования. Сингер знал,
что со своим особым отношением к жизни он не
должен брать на себя такие обязательства перед государством, иначе потеряет свою независимость.
Кроме того, в учебе он не преследовал никаких целей, а если заключаешь финансовый контракт с самим Государством, ты должен иметь четкие цели.
Чтобы финансировать свои бесцельные штудии,
ему постоянно приходилось подрабатывать, и Сингер работал кем придется: ночным сторожем в гостинице, потом портье в той же гостинице. Он
читал корректуру для газеты, долгое время обеспечивал себе пропитание, переводя романы о ковбоях. Он служил даже продавцом в «Винной монополии», по полдня два раза в неделю. С двадцати трех
до тридцати четырех лет он работал на тотализаторе на ипподроме «Бьерке». Работу Сингер находил
через других студентов, рекомендовавших его своим работодателям. Подобные приработки были
очень популярны среди студентов, и то, что они рекомендовали Сингера, свидетельствует о его дружелюбии, граничащем с самоуничижением, которое
и было его козырной картой в общении с однокурсниками.
33
Кроме того, у Сингера были и другие, менее престижные заработки, такие, как продажа телефонов
и опросы общественного мнения для исследований
рынка. Так он финансировал свое обучение в университете, где подолгу не появлялся. Порой Сингер
пропускал целый семестр. В следующем семестре
он иногда внезапно прерывал занятия на середине,
поскольку ему подворачивалась новая работа. Случалось, он появлялся в университете, когда семестр
уже давно начался, чтобы потом снова исчезнуть до
его завершения. Только сдавая экзамены, Сингер
скрупулезно соблюдал все учебные правила, кроме
одного-единственного раза, когда он ушел прямо
посреди экзамена. Однако Сингер сдал годовые экзамены по истории и теории литературы, а в тридцать один год, оставив университет навсегда, был
готов к следующему экзамену по теории литературы. Если бы он сдал его той осенью, когда поступал в библиотечный, ему не хватало бы всего одного
экзамена, например по социальной антропологии,
дабы он мог именоваться кандидатом в магистры
и таким образом иметь необходимую квалификацию, чтобы по окончании полугодового семинара
по педагогике стать учителем в школе, вероятно,
на целый год раньше, чем после выпускных экзаменов в библиотечном институте.
Но Сингер прервал свое обучение в университете. Хотя сам он считал себя вечным студентом, это
больше не доставляло ему удовольствия. Сингер
хотел определенности, он больше не был юношей,
который волен разбазаривать свою молодость направо и налево. Время прошло, он растратил свою
34
молодость, удовольствия от которой пусть никто
в нем и не заметил. Все эти годы у него была лишь
одна цель – Сингер хотел писать, он хотел стать
писателем. Но даже это желание нельзя назвать
четкой целью, это была лишь некая точка опоры
в его существовании, единственная реальная точка опоры, хотя и весьма зыбкая. И все же эта зыбкая точка опоры была его тайным решением, и он
не мог рассказать о нем никому, даже Ингеманну,
своему лучшему другу. Никто из так часто меняющихся друзей и знакомых Сингера, даже его
друг детства Ингеманн (которого мы удостоили чести называться А. на первых страницах книги) не
подозревал, что имеет дело с человеком замкнутым и безличным. Но это было именно так. Пустая поверхностная личность, неудачник. Ведь
черная полоса в его жизни не имела конца. Да,
именно так, черная полоса никогда не заканчивалась у юного Сингера. Поэтому перед тем, как ему
исполнился тридцать один год, он вынужден был
признать, что его жизнь не имела никакого тайного предназначения. Поняв и приняв свое поражение, он поступил в библиотечный институт, куда
вечный студент прошел по квоте для соблюдения
равноправия полов.
Его попытка начать писать сводилась в конечном счете к оттачиванию единственного предложения: «В один прекрасный день он столкнулся лицом к лицу с незабываемой картиной». В таком виде эта фраза предстала перед ним, когда ему было
двадцать, и в последующие годы Сингер обдумывал и улучшал ее. «В один прекрасный день он
35
столкнулся лицом к лицу с незабываемым зрелищем». Почему «в один прекрасный день»? Обязательно ли день должен быть прекрасным? Может,
это был ужасный день, день, когда мела метель
или завывал ветер? Что же он увидел, с чем столкнулся лицом к лицу? «В один ужасный день, когда ветер сбивал его с ног, он столкнулся лицом
к лицу с незабываемым зрелищем». А не слишком
ли это драматично? Господи, ведь можно столкнуться лицом к лицу с незабываемым зрелищем
и без того, чтобы «ветер сбивал его с ног»! Нет,
день должен быть прекрасным. В конце концов,
все дело в незабываемом зрелище, а была ли вьюга или ливень, солнце или облачность, не имело
никакого значения; таким образом, «в один прекрасный день». Но ведь это клише, затасканный
оборот речи. Он же не может начать карьеру писателя с клише. Нет, нужно придумать что-то особенное. «Однажды, когда солнце желтым глазом
висело на чистом голубом небе». Нет, не так. Тогда уж лучше «в один прекрасный день», но и так
он не может написать. Ну ладно. Что же он увидел
в один прекрасный или не прекрасный день, с чем
столкнулся «лицом к лицу»? Разве можно столкнуться «лицом к лицу» с незабываемым зрелищем? Что же это значит? Разве у незабываемого
зрелища тоже есть лицо? И это лицо незабываемого зрелища смотрит на Сингера в упор, точно так
же как Сингер смотрит на него? Очевидно. Но разве так может быть? Этого он не знал. «В один прекрасный день он столкнулся с незабываемым зрелищем». «Однажды на завывающем ветру он столк-
36
нулся с незабываемым зрелищем». «Однажды в метель он упал, растянувшись во всю длину, и во время падения его взору открылось незабываемое зрелище».
Он увидел незабываемое зрелище. Его взору открылось незабываемое зрелище. Во время падения.
Но почему он обязательно должен падать? Неужели незабываемое зрелище должно ассоциироваться
с его падением, да еще когда он упал, «растянувшись во всю длину»? Зачем? Неужели он не может
увидеть незабываемое зрелище стоя? И все же надо попробовать. И Сингер попробовал. Ему нравилась связь между падением и незабываемым зрелищем, но этого было недостаточно, чтобы оставить
все как есть. И вьюгу он не мог оставить, поскольку еще до конца не отказался от прекрасного дня.
«В один прекрасный день он столкнулся с незабываемым зрелищем, которое потрясло его». В этом
случае он хотя бы стоял. Незабываемое зрелище
потрясло его в стоячем положении. «В один прекрасный день он столкнулся с незабываемым зрелищем, и оно повергло его наземь». Теперь есть
и падение, а что касается того, что он начинает
фразу «в один прекрасный день», то от этого клише Сингер отказаться не мог.
С тех пор прошло много лет. Сингеру исполнилось двадцать восемь. Можно сказать, что он проделал огромный путь и достиг цели. Он убедил себя оставить клише только потому, что оно ему нравилось. Более того, ему удалось примирить это
с другими словами, которые он полюбил, а именно
с тем, что незабываемое зрелище ассоциировалось
37
с падением. Правда, Сингер до сих пор считал вынужденным решением то, что «оно повергло его
наземь», но, продолжив работу над этой фразой,
он, возможно, найдет более удачное выражение.
Все зависело от того, в чем состояло «незабываемое
зрелище». Господи, кто бы это знал! С двадцати
лет Сингер пытался понять, что это было за зрелище. Впервые это случилось, когда он написал:
«Солнце истекало на Бюгланнс-фьорд». Эта фраза
просто пришла ему в голову, и он очень удивился,
потому что никогда не был у Бюгланнс-фьорда,
да и вообще никогда не был в долине Сетесдал.
Сам он никогда не видел солнца над Бюгланнсфьордом. Но фраза казалась ему прекрасной.
«В один прекрасный день он столкнулся лицом
к лицу с незабываемым зрелищем. Солнце истекало на Бюгланнс-фьорд». Заметьте, это написано
в ранний период литературных изысканий Сингера, потому что здесь он еще не отказался от «лицом к лицу». Его удивляла написанная им фраза,
потому что в ней говорилось о том, чего он никогда не видел своими глазами. Но разве только поэтому вид может считаться незабываемым зрелищем? В этом Сингер сомневался. Ведь незабываемое зрелище – это вовсе не то, что заставляло его
застывать от удивления перед собственной фразой,
а нечто большее. И Сингер отверг этот вариант. Он
не отказывался от мысли, что прекрасный вид может быть незабываемым зрелищем, даже такой,
какого он сам никогда не видел, но только не истечение солнца над Бюгланнс-фьордом. Даже если
этот вид казался ему прекрасным, Сингер не мог
38
назвать его незабываемым зрелищем еще и потому, что это незабываемое зрелище должно было
оправдать то, что он потратил молодость, следуя
своему тайному предназначению.
Сингер решил найти что-нибудь другое. Долгое
время он пытался описать лист дерева. Он хотел
описать, как дрожит лист в тот миг, когда ветер касается его. Но у него ничего не получалось. Наступила осень, а он все пытался описать лист, который
уже покраснел, а потом стал бурым и сухим, но по
утрам и даже днем был мокрым от росы и светился на солнце. Но у него по-прежнему ничего не выходило. Вот если бы у него получилось, это и стало
бы незабываемым зрелищем. Сингер не знал, что
лишь немногие способны описать обычный лист,
если вообще найдется тот, кто сможет это сделать.
«В один прекрасный день он столкнулся лицом
к лицу с незабываемым зрелищем. Солнце истекало на Бюгланнс-фьорд». «В один прекрасный день
он столкнулся лицом к лицу с незабываемым
зрелищем». «Лист. Сухой лист на ветке. Ветер,
треплющий его». Неужели это начало того, что
должно стать его предназначением? Нет. Сингер
отбросил оба варианта. «Солнце истекало на Бюгланнс-фьорд» – поскольку он не знал, что писать
дальше, и поскольку восход солнца на фьордом
в Сетесдале, в конце концов, не так уж и занимал
его. К тому же в этой фразе Сингера восхищало
только то, что ему удалось так описать восход
солнца там, где он никогда не был и куда наверняка никогда не попадет. А от слов «Лист. Сухой
лист на ветке. Ветер, треплющий его» Сингер от-
39
казался, потому что не сумел описать лист так,
как видел åãî.
Но Сингер не сдавался. Правда, теперь он просиживал день за днем, глядя на эту фразу и размышляя, что1 представляет собой незабываемое зрелище,
в то время, когда ему вообще-то следовало бы учиться. Надо признать, что Сингер обращался к этой
фразе лишь время от времени. В зависимости от полученных впечатлений он работал и над другими
фразами. Но теперь, по прошествии времени, все же
правильнее будет сказать, что в основе всех его
творческих замыслов лежала одна-единственная
фраза, фраза о незабываемом зрелище. Например,
некоторое время Сингер раздумывал о парящем человеке, о свободном полете, потому что именно этот
образ давал ему необычайное ощущение свободы,
так что вполне можно было связать идею о парящем, летающем человеке с мыслью о незабываемом
зрелище. Но незабываемом для кого? Для того, кто
столкнулся с ним лицом к лицу? Да, но кого же тогда он видит парящим в воздухе? Другого человека?
Но тогда кто же этот другой? Другой? Нет, не другой, а он сам. Это Сингер, парящий в небесах.
Но кто же тогда столкнулся лицом к лицу с этим
незабываемым зрелищем, наблюдая, как Сингер парит высоко в небе? Другой? Нет, так не пойдет.
Сингер не мог написать «В один прекрасный день
он столкнулся лицом к лицу с незабываемым зрелищем», тем самым подразумевая, что тот, другой, наблюдает, как Сингер, пишущий эти строки, парит
в воздухе. Для него это было неприемлемо, в этом
было такое высокомерие, которого он позволить се-
40
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]