Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Т. Сингер
.pdf
но. К. растерян, а Сингер сидит рядом крайне смущенный.
Сингеру ужасно стыдно, оттого что он принял К.
за В. Растерявшийся К. не догадывается, что Сингер просто перепутал его с В. Ведь К. слышал, как
говорил Сингер, и потому Сингеру надо быть начеку. Он лихорадочно продолжает говорить, но уже
так, чтобы это не насторожило К. Ведь тот может
понять, что Сингер перепутал его с В. Эта мысль
невыносима, потому что в таком случае Сингер почувствовал бы себя разоблаченным, словно выставил свой стыд напоказ.
Подобных эпизодов в сознании Сингера великое
множество. Объединяет их комбинация «В. – К.»
и то, что Сингер не может сказать К., что принял
его за В. При этом не имеет значения, кем ему
доводятся В. и К.: знакомыми или близкими друзьями, или В. – близкий друг, а К. – знакомый,
или оба считаются его близкими друзьями. Сингер
ни при каких обстоятельствах не смог бы объяснить К. свой промах, потому что это был не промах, а непоправимая и досадная ошибка. Видя что
К. растерян, Сингер не может признаться ему, что
он, мол, перепутал его с В. Если Сингер сделает
это, у К. будут все основания удивляться и думать:
так вот он какой, когда говорит с В., ну и ну. Потому что, даже если В. не более чем знакомый, такой же как К., в простой фразе, которую он сказал
К., перепутав его с В., проскользнули доверительные интонации, свойственные только их общению
с В. Тогда об этой доверительности узнает К., с которым он, по правде говоря, тоже общается дове-
21
рительно, но совсем иначе, и К. считает это естественным, ведь и В. не считает манеру общения Сингера доверительной, а принимает ее как должное.
Что же такое сказал Сингер К., когда принял его
за В.? В том-то и дело, что ничего особенного. Возможно, о темноте в зале, возможно, о фильме (или
концерте), который они будут смотреть. Может, он
отпустил какое-нибудь шутливое замечание о погоде, стульях, столе, свечах. Может, реплика касалась кого-нибудь из общих знакомых, например
И., о котором он обычно говорит с К. совсем в другом тоне. Да, возможно, он заговорил с К. об И.
так, что К. счел это неподобающим, или сказал об
И. что-то, чего К. не знал, отозвался о нем уничижительно или, напротив, с похвалой. Или Сингер
заговорил о темноте мрачно и угрюмо, с долей иронии, как никогда не говорил о темноте с К. С К. он
обычно говорил о темноте без подтекста; например:
темно – выключатель выключен, светло – выключатель включен, так что К. растерялся от такой
мрачной метафорической манеры Сингера говорить
о темноте. Сингеру казалась нестерпимой сама
мысль, что таким образом он невольно посвятил К.
в то, как они обычно говорят о темноте с В., который, кстати, такой же знакомый Сингера, как
и К. Мысль об этом и вызывала у него невыносимое
чувство стыда.
Вообще-то здесь необходимо остановиться и попытаться понять, почему Сингер переживал все это
так мучительно. Ведь он просто следовал элементарным правилам беседы, в данном случае с В. Да
и говорил он с В. иначе, чем с К. только потому,
22
что их отношения другого рода. Доверительные отношения между Сингером и В. строятся на другой
основе, нежели отношения между Сингером и К.,
хотя все трое знакомы и у них довольно много общих интересов, например, интеллектуальное кино
или виртуозный джаз. Но Сингера что-то сближает с В., чего нет у них с К. С тем он общается иначе, у них другая манера общения, и это естественно. Так и мы общаемся с нашими друзьями
и знакомыми – со всеми по-разному, и единственная ошибка Сингера состояла в том, что он думал,
будто говорит с В., тогда как на самом деле говорил с К. – уж за это его можно простить! Но сам
он так не думал и потому считал эту ошибку непростительной.
А может, причина в том, что Сингер разоблачил
себя тем, что сказал? Например, о темноте. Тем
мрачным тоном, каким он говорил и от которого
К. растерялся, поскольку воспринял его как нечто
чужеродное? К. показалось, что Сингер говорит
о темноте слишком «глубокомысленно», и К. растерялся, поскольку в этом ощущался намек, предназначенный другому, – тому, для кого он был бы
не «глубокомысленным», а естественным, проистекающим из их общего понимания темноты и ее
безжалостности (тогда как с К. они обычно говорили о темноте как о чем-то механическом, связанном с простым нажатием выключателя, и это стало их общим восприятием темноты). Не знаю,
не знаю, и Сингер не знает.
Но Сингер знал, что почувствовал тогда и что
чувствовал потом, когда воспоминания об этом
23
всплывали в его сознании спустя короткое или
долгое время после описанного выше инцидента.
Он знал, что обнаружил перед К. свою обычную,
но тем не менее разоблачающую доверительность,
существовавшую между ним и В., доверительность, к которой К. не имел никакого отношения.
И потому ему пришлось позорно выкручиваться.
Но почему этот эпизод, в частности, эта другая, более «глубокомысленная» и, следовательно, более
неестественная манера говорить о темноте вызывала в нем такой невыносимый стыд – этого он объяснить не мог.
Возможно, было бы яснее, если бы речь шла
о третьем лице, например об И. Сингер заговорил
с К. об И., с которым К. едва знаком. Может быть,
Сингер отзывался об И. уничижительно или несколько саркастически? Нет, напротив, он отозвался об И. с похвалой, восхищаясь им. Это и вызвало растерянность К., и Сингер с ужасом понял, что
он самым нелепым образом спутал К. и В. Его восторженные слова придали разговору с К. доверительность, которая не только повергла К. в растерянность, но и почти наверняка смутила его, поскольку он не был готов согласиться с хвалебным
отзывом об И., которого почти не знал. Разумеется, с В. они говорили бы об И. именно в таком тоне. Чувствуя доверительность, К. воспринимает ее
как нечто чужеродное, неестественное. Как будто
он разговаривает не с Сингером, а с незнакомым
человеком. Сингер невольно демонстрирует перед
ним свою «наготу», но К. этого не понимает, он
только отмечает свое удивление и, возможно, лег-
24
кое смущение оттого, что манера Сингера говорить
неестественна. К. не узна¸т Сингера, но и не подозревает, что тот попался с поличным, иначе говоря,
полностью обнажился. Но Сингер-то это знает и вынужден скрывать свою «наготу», свой стыд. Хотя
Сингер, доверительно общаясь с К., тоже предстает
во всей своей «наготе», К. воспринимает это не как
«наготу», а как истинного Сингера, в том смысле,
что это же Сингер говорит о чем-то здесь, в темноте,
в такой манере, к которой он, К., привык, да и не
только привык, но и ценит ее (надо полагать). Собеседник замечает несвойственную тебе доверительность только в том случае, если ты обознался;
лишь тогда он видит тебя во всей твоей «наготе».
Вот и К. видит «чужого» Сингера, который словно
в состоянии аффекта демонстрирует другому свою
доверительность. Сингер разоблачен прямо-таки на
глазах у К. Правда, К., к счастью, даже не подозревает, что видит Сингера разоблаченным, но Сингерто это знает и потому не может скрыть своего стыда. Ему необходимо так или иначе прикрыться,
найти место, где он может спрятать свой стыд. Никто не должен видеть его таким, наблюдать его
неприлично мягкую и бесформенную сущность.
О, все эти недоразумения, на протяжении стольких лет происходившие с ним в темных залах, вся
эта доверительная информация, представленная
совсем не тому человеку! У Сингера не было сил
думать обо всем этом. В бесконечном множестве
вариантов такие ошибки могли происходить не
только в темноте, но и среди бела дня, в любую погоду он был способен принять В. за К., хотя ясно
25
видел, что говорит с К.; он мог заговорить с ним,
как если бы это был В., ведь только с В. он мог говорить так об И.
Сингер стоит на пустынном, залитом солнцем
перекрестке, и до него с опозданием доходит, что
он мог и должен был говорить так только с В., а не
с К., и он видит, что К. растерян. Но даже на этом
пустынном и ярко освещенном перекрестке К.
не догадывается, что Сингер перепутал его с В., хотя Сингер-то знает и видит, что говорит с К. Если
бы К. догадался, он бы понял, что видит Сингера
таким, каков он в действительности, в тот момент,
когда он притворяется перед В., с восхищением
отзываясь об И. Но К. не догадывается, он всего
лишь растерян. Какую-то долю секунды он с удивлением, даже с подозрением, смотрит на Сингера,
который в этот момент осознает, что совершил
ужасную ошибку, среди бела дня, на залитом солнцем перекрестке, где повсюду видны свидетельства
человеческого бытия в виде пустых расплющенных
пачек из-под сигарет, грязных оберток, жирных
плевков, раздавленных собачьих экскрементов, пожухлой листвы и даже шкурки от банана, свежей
и желтой, с еще сохранившимися остатками мякоти. Сингер лихорадочно пытается увести разговор
от И., и это отчасти ему удается. Он прощается
с К. и идет дальше, пока спустя день, несколько
месяцев, год или пять лет вновь не оказывается на
том же месте и это досадное недоразумение не
всплывает в его памяти. Он цепенеет, испуганно
закрывает лицо руками и при всем честном народе
с отчаянием восклицает: «Нет! нет!» Для Сингера
26
все это было загадкой и, несомненно, вызывало
у него раздражение.
Не все варианты описанного выше случая происходили в жизни Сингера и потом всплывали
в его сознании. На самом деле с ним произошел
только один такой случай, он-то и всплывал в его
памяти вновь и вновь. А все прочие варианты, в их
бесчисленном множестве, существовали лишь как
потенциально возможные.
Как мы уже говорили, все это не мучило его постоянно. В обычной жизни Сингер, по крайне мере
внешне, был человеком общительным и прекрасно
ладил с окружающими. Конечно, он был немного
замкнутым, но ведь он и не пытался выделиться.
Его знакомые относились к нему с симпатией,
потому что он производил впечатление человека
искреннего и обладал своеобразным сдержанным
чувством юмора, который иногда попадал в цель,
даже разил, но такое случалось редко, а если случалось, Сингер имел обыкновение снимать и протирать свои очки. Таким образом он, вероятно, пытался сгладить резкость своей реплики, которая,
если внимательнее присмотреться, нравилась ему
самому. Это можно было заметить по довольному
выражению его лица, если, конечно, вы смотрели
ему в лицо, а не на руки, протиравшие очки, и не
прямо в глаза, которые близоруко щурились, лишенные стеклянной преграды. Сингер производил
впечатление искреннего человека и в том смысле,
что был начисто лишен иллюзий, даже по отношению к себе. Он воспринимал собственные слабости
спокойно, не придавая им никакого значения, то
27
есть не относился к себе с излишней сентиментальностью. Он мирился с тем, что был не слишком мужественным или элегантным, что не достиг особых
успехов в спорте или других областях, которым
молодые люди обычно придают большое значение,
и что он не умел ораторствовать, если ему приходилось выступать публично, чего, к счастью, с ним
почти не случалось. Он отказывался участвовать
в хоровом пении и утверждал, не заостряя на этом
внимания, что у него нет голоса, а потому он боится испортить всю прелесть застольных песен. Сингеру прекрасно удалось убедить себя и других, что
его устраивает быть незаметным, таков он и есть,
однако готов по-товарищески общаться с другими.
Сингер не боялся признать, что он никудышный
танцор и отнюдь не светский лев. За это все его
любили. Вот почему можно сказать, что Сингер,
исходя из тех условий существования, которые он
определил для себя, был человеком общительным.
Потому-то видения, сопровождаемые невыносимым чувством стыда, так мучили его, ибо причина
их появления была для него загадкой, и он цепенел от ужаса, когда переживал их снова и снова.
В период, с которого начинается наша книга,
Сингер стал всерьез задумываться, какое, собственно, значение все это имеет для его жизни. Он собирается навсегда переехать в Нутодден. Ему тридцать четыре года, и он должен занять должность
библиотекаря в городской библиотеке Нутоддена.
Его молодость прошла, он пережил ее. Но эти видения, отягощенные чувством стыда, грозят разрушить до основания всю мифологию его жизни. Ес-
28
ли они и есть правда – а в известном смысле это
так, поскольку факт остается фактом: эти видения
всплывают в его сознании и потрясают все его
существо до самых глубин, – значит, они должны
играть определенную роль в его жизни, это он,
библиотекарь тридцати четырех лет, со значительным опозданием закончивший свое образование,
понимает.
Пока ему не исполнилось тридцать, он мог
лишь пожимать плечами, ощущая время от времени стыд за самого себя, и не признавать, что стыд
этот имеет какое-либо значение для его жизни
в целом. Чувство стыда было мучительным, правда длилось оно всего несколько секунд. Теперь же
размышления об этом непонятном чувстве стыда
стали частью его размышлений о жизни. Что все
это значит? Сингер не мог отрицать, что в его видениях кроется какой-то особый смысл. Ему пришлось признать, что чувство, которое он ощущает,
заново переживая свой прежний стыд, означает,
что оно реально. Но в какой мере оно накладывает
отпечаток на его личность? В своих рассуждениях
Сингер исходил из того, что этот стыд имеет какоето отношение к его тайному предназначению, возможно, даже определяет его. Ведь мучительные переживания Сингера приводят к тому, что он тратит
массу времени, блуждая в некоем подсознательном
туманном мире, вместо того чтобы инстинктивно,
автоматически избегать новых неприятных ситуаций, которые, как мы с вами наблюдали, потом
всплывают в его сознании. Ведь Сингера всегда подстерегает опасность. Всегда существует вероятность
29
того, что его, ничего не подозревающего, заметят,
когда он неестественно рассмеется или когда окажется виноват в недоразумении, непростительной
ошибке, хотя бы потому, что случайные знакомые,
с которыми человек постоянно сталкивается, будучи членом социума, хотя и весьма осторожным,
всегда могут спровоцировать эти неприятные происшествия, а это означает, что когда угодно и где
угодно любой его шаг ведет к страшнейшей опасности, к разоблачению. Каждый шаг чреват тем,
что наступит мучительное мгновение, окрашенное
чувством стыда, которое невозможно изгнать из сознания. Такому человеку, как Сингер, всегда грозит опасность, где бы он ни находился. Он все время должен быть настороже. Одного взгляда – короткого, удивленного, изучающего – довольно,
чтобы разрушить до основания весь внутренний
мир Сингера. Неужели такой человек не использует все свои инстинкты, чтобы защитить себя от подобных случайностей, исключить саму возмож-
ность таких происшествий? Одиночество такого
человека, которому приходится все время быть настороже, чтобы не допустить возникновения унизительного чувства стыда за то, что кажется само
собой разумеющимся, как это и есть в случае Сингера, предопределено. Более того, оно абсолютно.
Ведь искать утешения у других нельзя. Ни в коем
случае. Нельзя довериться другу. Нельзя позволить друзьям увидеть ужасные руины твоего внутреннего мира. Такому испытанию нельзя подвергать даже самого себя. А это значит, что все, даже
случайные знакомые, напрямую угрожают твоей
30
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]