Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Т. Сингер
.pdf
ципиальная разница, – с возмущением думал Сингер. – Как это я ее не люблю?! Мне же предстоит
заботиться о ней ближайшие двенадцать лет. Мне
будет за пятьдесят, когда я снова смогу думать
только о себе. Вот в чем дело. Он мог бы немного
пораскинуть мозгами, прежде чем бросаться обвинениями, основанными на том, что он неправильно истолковал мои слова».
Так прошла ночь. Сингер сидел в кресле без сна,
снова и снова мысленно возвращаясь к ситуации,
в которой оказался по собственной воле. Перед лицом смерти. Смерти другого человека. Человека,
который был ему уже почти чужим.
Ночи в феврале длинные и темные, хотя и не такие длинные и темные, как в декабре или январе.
В середине февраля, собственно говоря, так же светло, как в конце октября, даже чуть светлее, потому
что в октябре нет снега, а февральские ночи кажутся светлее из-за белого холодного, нет, подтаявшего
и серого снега, но еще долго ждать дня, когда просыпаешься оттого, что уже светло, – это Сингер видел своими глазами. В семь часов стало понемногу
светать, и стало ясно, что ночь кончилась. Он услышал, что наверху проснулась Изабелла и босиком
побежала к нему в спальню. Там она найдет пустую
неразобранную постель, как будто бы тот, кто в ней
спал, уже встал. Изабелла может заподозрить, что
ее все покинули, что на постели никто и не спал.
Поэтому Сингер как можно громче (так, чтобы она
слышала) топал по ступенькам, поднимаясь наверх,
и окликнул ее, не дойдя еще до верхней ступеньки.
Да, поднявшись только до половины лестницы, он
171
окликнул девочку, чтобы она услышала его голос,
обернулась, побежала на звук и увидела, как он
поднимается на последнюю ступеньку.
Так началась жизнь сорокалетнего вдовца, ставшего единственным попечителем и воспитателем
шестилетней Изабеллы, которая вовсе не была его
родной дочерью, а осталась одна после смерти его
жены. Сингер по-прежнему жил в той же квартире,
в доме на холме, по соседству с педагогическим институтом, или Высшей школой Телемарка, как теперь называли это учебное заведение, недалеко от
дедушки и бабушки Изабеллы. Едва ли Изабелла
понимала, что ее мать умерла, но постепенно девочка привыкла, что матери нет рядом, а все, как говорится, идет своим чередом, по накатанной дорожке.
Хотя и по прошествии полугода со дня этой злополучной аварии Изабелла могла опрометью влететь
в спальню и застыть в удивлении оттого, что мамы
там нет, на одно мгновение, прежде чем вспоминала, что мама больше не вернется. Но и это со временем прекратилось, во всяком случае в августе, когда Изабелла пошла в первый класс. Впрочем, она,
как обычно, проводила много времени у бабушки
и дедушки. Сингер и супруги Сэтре по очереди забирали ее из детского сада, иногда она оставалась
у бабушки с дедушкой ночевать, так что, можно
сказать, Сингер и супруги Сэтре в детский сад водили девочку по очереди, хотя, конечно, чаще ее отвозил туда Сингер, как правило, по пути на работу
в библиотеку.
Первое время Сингер был объектом сочувственного внимания со стороны своих коллег и друзей
172
Мерете. Иногда посреди недели кто-нибудь из коллег или друзей приглашал Сингера с приемной дочерью на обед, чаще всего те, у кого были дети такого же возраста, что и Изабелла. Сингер и его крошка-дочь сидели в дружеском окружении на кухне
в чужом доме и ели котлеты с гороховой подливкой
или тушеной капустой, пили воду или морс.
У Сингера было много хлопот: работа, занятия
с семилетней дочерью, готовка, уборка, стирка –
словом, все, что составляет обычный день отца-одиночки. Каждодневные заботы отодвинули трагическое февральское происшествие и последовавшие за
ним печальные ритуалы на второй план. Сингер
вернулся на работу в библиотеку, для коллег и читателей он снова предстал в привычной роли добросовестного и услужливого библиотекаря, словно забыв о том, что его, сорокалетнего мужчину, постигла страшная беда. Таким образом, у нас есть все
основания полагать, что сдержанность, всегда отличавшая библиотекаря Сингера, теперь особенно соответствовала его новому статусу вдовца и единственного попечителя семилетней девочки, которая
не была к тому же его родной дочерью. Было нетрудно оказывать ему знаки внимания, приглашая
его к себе домой на обед, когда готовились незатейливые блюда, например, из рыбы: запеканка, копченая пикша или вареная треска. Ведь все опасались, что вдовец, по недосмотру, не дает своей приемной дочери достаточное количество протеинов
и витаминов, содержавшихся в рыбных блюдах.
То, что Изабелла на этих обедах ковыряла вилкой
в тарелке и ее приходилось заставлять съесть хоть
173
немного, лишь убеждало в этом хозяев и самого
Сингера. Смущенно улыбаясь, он говорил, что рыбная запеканка, копченая пикша или отварная треска с подливкой из моркови – прекрасные и полезные блюда, поэтому необходимо приучать к ним детей, особенно в наши дни, когда продается так
много мороженых полуфабрикатов, содержащих
мало полезных калорий. По правде сказать, если
Сингера с приемной дочерью приглашали однажды
на обед, где подавались лишь рыбные блюда, то их
обязательно просили прийти еще раз, недели через
две, и тогда уже хозяева готовили мясные котлеты
с соусом, брусничным вареньем и тушеной капустой, что нравилось Изабелле гораздо больше.
По воскресеньям они обычно обедали у бабушки
и дедушки, и тогда, как правило, в гости приглашали ее дядю и тетю с детьми. Справедливости ради стоит заметить, что Сингер чувствовал себя куда свободнее в гостях у коллег, нежели на этих семейных обедах. Здесь он всегда был настороже,
и не без причины.
Столь же настороженно Сингер относился и к старым друзьям Мерете, ко всем, кто был связан с керамической мастерской «Мерете & Мерете». Както Мерете Хольтан сказала Сингеру, что название
«Мерете & Мерете» они собираются сохранить навсегда, независимо от того, будет ли это мастерская или выставочный зал, как будут идти дела
и кто будет руководить фирмой, она одна или
с кем-то, кто заменит Мерете Сэтре. Скорей всего,
дела фирмы будет вести творческий коллектив из
трех-пяти человек. Кроме того, они по-прежнему
174
хотят купить здание бывшей целлюлозной фабрики в Тиннфоссе. Сингер растроганно поблагодарил
Мерете Хольтан, но все же решил по возможности
избегать общества старых друзей жены, даже если
фирма будет вечно носить имя «Мерете & Мерете».
Больше всего Сингер опасался самой Мерете Хольтан и ее мужа, адвоката Нильса Хартвигсена,
но и с другими, с кем, как он предполагал, Мерете могла быть откровенной, он старательно избегал
встречаться, особенно на вечеринках. Последнее
было не так уж и сложно, поскольку все понимали, что этой весной, да и последовавшим за ней летом Сингер вовсе не расположен к увеселениям.
Когда же наступила осень, он уже настолько отдалился от общества, в котором вращался, будучи
мужем Мерете Сэтре, что про него почти забыли.
Хуже обстояли дела с адвокатом и его супругой,
или Нильсом Хартвигсеном и Мерете Хольтан,
или, если угодно, Нильсом и Мерете. Совсем избегать их Сингер не мог хотя бы потому, что ему
приходилось заниматься делами фирмы «Мерете &
Мерете».
Сингера беспокоило то, что, когда он встречался
с Нильсом Хартвигсеном и Мерете Хольтан, вместе
или с каждым в отдельности, они и вида не подавали, что им что-либо известно. Они вели себя точно
так, как, по представлениям Сингера, они должны
были бы вести себя, если бы Мерете Сэтре в свое
время не успела рассказать своей подруге и тезке
Мерете Хольтан, что они собирались развестись, –
а это Сингер считал маловероятным. Они вели себя
так с ним и на похоронах, и потом, когда он встре-
175
чался с адвокатом Хартвигсеном в его кабинете.
Они постоянно приглашали Сингера к себе в гости,
на виллу у канала Тиннфосс, и часто звонили ему.
Даже через год они вели себя точно так же, будто
совсем ничего не знали. Например, когда Сингер
случайно встречал Мерете Хольтан на улице и они
обменивались парой фраз или когда адвокат Хартвигсен заходил в библиотеку, чтобы взять книги.
Перед Пасхой адвокат зашел, чтобы взять целую
кипу детективов; они с Сингером разговорились,
и Нильс Хартвигсен как будто случайно пригласил
Сингера с Изабеллой приехать на пасхальные каникулы на их новую дачу в Болкеш¸, на что Сингер
ответил, что, к сожалению, они не смогут воспользоваться приглашением, поскольку собираются отпраздновать Пасху вместе с родственниками – бабушкой, дедушкой, зятем, невесткой и их детьми.
Сингер не мог избавиться от подозрений, что все
это было с их стороны хорошо отрепетированной
игрой, которую они заранее спланировали, коль
скоро держались с ним абсолютно одинаково и во
время случайной встречи на улице, и во время более длиной беседы с последовавшим за ней приглашением в гости. Но почему? Чего они хотели этим
добиться? Сингеру это не нравилось и со временем
стало беспокоить его все больше и больше. Он понимал, что сразу после похорон они могли вести себя подобным образом из чувства такта, но теперь,
когда прошло уже больше года... Если они что-то
знали, почему вели себя так, будто им ничего не известно, что они хотели этим показать? Сингер полагал, что не знать они не могли, что его покойная
176
жена наверняка рассказала своей лучшей подруге
о предполагавшемся разводе. Так или иначе, но по
мере приближения второй Пасхи с момента гибели
Мерете Сэтре в автокатастрофе и с тех пор, как
Сингер взял на себя заботы о воспитании ее дочери,
он чувствовал себя все более загнанным в угол.
Положение усугублялось еще и тем, что Сингер
жил в квартире Мерете, среди ее вещей и мебели.
Ее фотография стояла на буфете. Ради Изабеллы
он все оставил по-прежнему, это ведь был ее дом.
Смириться с этим Сингеру оказалось труднее, чем
он предполагал. Пока Мерете была жива, даже под
конец, когда их отношения совсем разладились,
для Сингера не имело никакого значения то, что
он живет в доме жены, среди ее вещей, подобранных в соответствии с ее вкусом и носивших отпечаток ее личности. Но теперь, когда Мерете не было в живых, его это очень тяготило. Сингер стал
всерьез подумывать о переезде на другую квартиру, здесь же, в Нутоддене. Туда он взял бы все принадлежавшие Мерете вещи, в окружении которых
и росла бы ее сирота-дочь: картины, занавески, мебель, рисунки Мерете и фотоальбом, фотографии
со стен, кухонную мебель, плиту, холодильник –
словом, все. Переезд на новое место, в другую
квартиру, казался ему избавлением. Избавлением
от неудавшегося прошлого. Уже то, что он ходил
бы или ездил на работу в библиотеку другой дорогой, представлялось ему – а думал он об этом все
чаще – верхом блаженства. Сингер воображал, как
будет выходить из своей новой, не связанной ни
с какими воспоминаниями квартиры, идти по но-
177
вой, ни о чем не напоминающей улице в центр,
в Нутодденскую библиотеку.
Но Сингер боялся слухов. Он опасался, что
Нильс Хартвигсен и/или Мерете Хольтан больше
не смогут или не захотят скрывать свою тайну
и проговорятся. Как знать, возможно, это уже давно произошло, но, может, и нет, и поскольку вероятность того и другого была одинакова, Сингер
ожидал лишь последствий. А ведь проговориться
могли не только они. Мерете могла рассказать
о разводе еще многим, и рано или поздно они тоже
проговорились бы, сделать это им было бы даже
легче, чем Нильсу Хартвигсену и Мерете Хольтан,
поскольку Сингер пришел к выводу, что адвокат
и его супруга, скорее всего, не желали ему зла. Если бы они захотели поссориться с ним из-за того,
о чем они знали, то сделали бы это уже давно. Коль
скоро они так до сих пор не поступили, то это означало лишь одно: они на его стороне. Но Сингер
и держался от супругов на расстоянии лишь потому, что не хотел услышать от них, что они на его
стороне. Такое признание он воспринял бы чрезвычайно болезненно, ибо не мог допустить даже мысли, что они открыто признают свою осведомленность в этом крайне двусмысленном деле. Сингер,
конечно, не считал их своими сообщниками, но чем
больше он думал об этом, тем меньше они внушали
ему симпатии. Ведь, признав, что им все известно,
они тем самым заявили бы, что и им в голову приходили такого рода мысли. Сингер представлял
себе, что могло бы произойти, если бы он согласился провести пасхальные каникулы у них на да-
178
че в Болкеш¸, вместе с их двумя детьми и Изабеллой. Вечером, когда дети уснут, они поведают ему
с дружеской откровенностью, что, хотя и знали
о желании Мерете развестись с ним, они прекрасно
понимают, что Сингер таким образом пытается
примириться с ней, и они уверены, что и она тоже
поняла бы это. Сингер представлял себе, как они
шепчут ему эти слова на даче в Болкеш¸, где он никогда не бывал, и ему было не по себе только от одной мысли об этом. Вся ситуация казалась ему
в высшей степени неловкой, поэтому-то Сингер
и избегал встреч с ними, держал их на расстоянии,
хотя с его стороны это было глупо, потому что тем
самым он провоцировал их. Если бы он тесно общался с ними на правах друга семьи, это помешало бы им сплетничать о нем. Если бы Сингер стал
другом семьи, у них возникла бы своего рода круговая порука. А теперь, когда прошло уже больше
года, а они так и не признались ему, поскольку видели, что он сторонится их, они могли потерять
интерес к нему и распустить язык. И тогда это
означало бы, что они отнюдь не разглашают тайну,
которую узнали, а рассказывают правдивую и занятную историю, случившуюся и все еще происходящую в Нутоддене. Вполне возможно, что они
и не думали рассказывать эту историю, прежде всего из-за Мерете Сэтре, но стоит одному из них случайно проговориться, и Сингеру конец. Если Мерете Хольтан хоть один раз за бокалом вина проговорится об этом своей подруге, все будет кончено.
Поползут слухи. А ведь Мерете Хольтан не единственная. Есть еще Нильс Хартвигсен, который то-
179
же способен выдать тайну за бокалом вина в обществе своих в высшей степени духовных и творческих друзей из керамической мастерской «Мерете & Мерете», если разговор вскользь зайдет
о Сингере, вдовце и неизменном попечителе дочери
своей покойной жены, ведущем тихую и скромную
жизнь. Сингеру приходилось опасаться двоих людей, по меньшей мере двоих. А скольким еще Мерете успела рассказать о разводе, он не знал. Вполне возможно, и не многим, но по крайне мере могли быть и еще один-два человека. И тогда рано или
поздно они проговорятся. Вероятность этого росла
с каждым днем, поскольку деликатность, которую
они проявляли первое время по отношению к умершей, с годами изменит им, и они невольно проговорятся. Довольно того, что кто-нибудь, кому Мерете
рассказала о предполагавшемся разводе, увидев
Сингера на улице, заметит: «Странно, он взял на
себя заботы о ее дочери, хотя они и собирались развестись...» Может, это уже и произошло. Просто
Сингер не знал об этом. Может, слухи поползли
уже теперь, ведь не исключено, что тот, кому Мерете незадолго до смерти поведала о своих планах,
теперь, по прошествии года, увидев Сингера на
улице, возможно, вместе с Изабеллой, вдруг вспомнил о признании Мерете и выразил свое удивление
вслух, случайно, и весть об этом начала распространяться вокруг. А это означало, что они говорили
о нем, обсуждали его отношения с покойной женой
и приемной дочерью, когда его не было поблизости,
а он об этом ничего и не знал. Ведь механизм слухов таков, что их жертва вначале о них и не подо-
180
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]