Современный философский словарь

уверены для того, чтобы быть в состоянии задать вопрос. — Авт.), должно полностью поддаваться описанию: описание должно быть в состоянии дать мне все, что я последовательно обнаруживаю» (Витгенштейн Л. Лекции. Кембридж, 1930–1932 // Людвиг Витгенштейн: человек и мыслитель. М., 1993, с. 289). Согласно Витгенштейну, естественный язык является источни­ком образования «форм жизни», под которыми он понимал формы социо­культурного общения (включая и экстралингвистический компонент). «Фор­мы жизни» у Витгенштейна, соответствующие «жизненным мирам» Гуссерля, подчинены не правилам синтеза сознания, а правилам грамматики языковых игр. «Формы жизни» принципиально замкнуты и не могут быть подвержены объяснению, поскольку их внутренние связи носят характер конвенций и они не являются обозначением фактов действительности, с которыми име­ет дело естествознание. Впрочем, и наука также является одной из «форм жизни». «Формы жизни» могут лишь «показываться», и понимать значение слов, заключенных в них, означает умение описывать употребление этих слов, т. е. описывать те совместные действия, в которых участвуют носители языка. Наиболее продуктивными в научном отношении можно считать по­пытки, преодолевающие противопоставление «описательного» и «объясни­тельного» подходов, которые делались в направлении релятивизации номо­тетики и идиографии и признании их дополнительности (концепция «иде­альных типов» М. Вебера); в направлении приведения духа и природы к единым трансцендентально-феноменологическим основаниям (Гуссерль); в направлении экзистенциально-онтологической интерпретации «понима­ния», по отношению к которому «объяснение» выступает как один из мо­ментов (Хайдеггер); в направлении универсализации герменевтики (Г. Гада­мер); в направлении рассмотрения их как двух аспектов понимания (П. Ри­кер); выявления диалогического, гуманитарного контекста всякой науки. Итак, О. предполагает: 1) осмысление объекта, исходящее из его индивидных особенностей; 2) объект О. не может быть окончательно заранее дан, а фор­мируется в ходе О.; 3) в О. мир типизируется прежде всего не в форме пре­дикатов, и даже не в форме событий в «чистом виде», а в форме индивидов, т. е. событие приобретает обобщенную форму, приурочиваясь к какому-либо лицу; 4) О., с эпистемологической т. зр., обязательно должно включать мо­мент объяснения.

Наиболее явно установлена связь О. со знанием. О. отождествляется с жи­тейским, повседневным знанием, получаемым непосредственно в процессе индивидуального проживания. Будучи выражением житейского, повседнев­ного, О. связывается с мнениями, с верованиями, с чувственно-наблюдае­мым, т. е. с человеческим и изменчивым.

О. не совпадает с хаотичностью разрозненных чувственных впечатлений и отдельных жизненных актов. Он включает в себя память («эмпейриа» со­единяется с «мнемэ»). Именно память позволяет сохранять важные воспри­ятия, сочленяет их в определенной последовательности, выявляет общее, упорядочивает жизненные акты в собственную биографию, жизненную исто­рию. О. становится основой самоидентификации, «своего собственного». Я есть то, что я пережил, испытал. Целостность «своего жизненного процесса» связана с выявлением, осмыслением результатов жизни, с выводами, которые человек делает и на которые ориентируется в дальнейшем. О. дает установки для дальнейшего О., для жизненного процесса. О. — собственное прожива­ние-переживание, связанное с работой души.

ствительности. Именно на это качество О., наряду с его способностью упо­рядочивать случайные чувственные акты, выявлять последовательности и за­кономерности, обращали внимание представители эмпиризма в споре с рационалистами.

И рационалисты, и эмпирики стремились к истине. Поиск истины ослож­нялся делением мира на субъект и объект, на Я и не-Я. О. понимался как воздействие внешнего мира (объекта, не-Я) на познающего субъекта (Я). Знание превращалось либо в копию мира, либо в состояние сознания позна­ющего субъекта. Сведение О. к чувствам, к восприятиям породило как меха­нический материализм сенсуалистического типа, так и субъективный идеа­лизм. О., бывший спасательным противовесом абстрактной спекулятивности разума, связывающий истину с «естиной» (с тем, что есть в действительно­сти), стал отождествляться со сферой сознания. Кантово принципиальное противопоставление «вещи в себе» (сущности) и «вещи для нас» (явления) уже исключают вопрос об истине. Сфера О. и эксперимента — явления, а не действительность сама по себе. Наука дает описания, в истинности которых нельзя быть уверенным. Научная картина мира — одно из возможных опи­саний действительности, принимаемых сообществом, а не сама действитель­ность. Мы не можем проникнуть за сферу научного О., за ощущения и вос­приятия, за сферу сознания. Переживание — база О. — стало пониматься в качестве факта и акта сознания, свелось к образу, чувству, эмоции.

Опыт-предел

(См. «Опыт-предел»).

Опыт-предел

М. Фуко и др. Важно отметить, что всех вышеперечисленных мыслителей следует отнести скорее к гениальным практикам О.-п., нежели к его «теоретикам». Никто из них не ставил себе целью систематизировать его методологические имплика­ции. Так, в произведениях Ницше (и прежде всего в «Генеалогии морали») дина­мическая подоплека истоков логики и теории познания исследуется посредством демонстрации самой работы метода; и в качестве содержания предстает не «что» метода, но его «как». Батай рассматривал «внутренний опыт» как открытие таких ресурсов выражения, которые, по выражению С. Л. Фокина, позволили бы «… раз­делить гибельную опасность скользящего движения письма, те его невозможные возможности, которые открываются только смертью» и которые являлись бы одновременно условием возможности такого опыта. Бланшо, работая на стыке художественного творчества, литературной критики и философии, преследовал аналогичные цели. Что же касается Фуко, то он по принципиальным соображе­ниям избегал заниматься экспликацией методологических оснований своих экс­периментальных, «эмпирических» работ, предпочитая созданию методологиче­ских» трудов жанр интервью. Даже «Археология знания», традиционно проводи­мая исследователями его творчества по ведомству методологии, отвергалась им самим в качестве таковой. Таким образом, каждый предпочитал «слову о методе» свое собственное «дело». И все же следует настаивать на существовании общей методологической стратегии О.-п., контуры которой таковы.

Опыт-предел

Основание и обоснованное

Методологическая практика О.-п. утверждает одну из перспектив совре­менной философии, выражающуюся в необходимости перехода от бытия как основания — к различию, от онтологии — к гетерологии, от субъекта — к субъективации, к генетическим и дифференциальным условиям становле­ния субъекта.

(См. «Опыт», «Трансгрессия»).

обозначают соответственно определяющее условие и его воздействие на опре­деляемую реальность. Если некоторое бытие А выступает предпосылкой или исходным условием для иного бытия Б, то А можно называть основанием, а Б — обоснованным. Формы детерминации одного другим чрезвычайно мно­гообразны. Чтобы описать конкретный аспект взаимосвязи основания и обо­снованного, применяют подходящие к случаю парные категории детерми­низма (причины и следствия, сущности и явления, общего и единичного, необходимого и случайного, внутреннего и внешнего и т. д.). Каждая такая пара категорий характерным для нее образом преломляет в себе содержание связи основания и обоснованного. Напр., основание может обернуться из­нутри самораскрывающимся бытием, а обоснованное тогда станет внешним, предметным бытием. Но основание бывает и внешним, поверхностным, не­глубоким. В механическом смысле основанием именуют то, что непосредст­венно воспринимает нагрузку от опирающегося на него сооружения. Нередко термин «основание» заменяют его обыденным аналогом «почва»: беспочвен­но — неосновательно, есть почва для Б — Б основательно. «Почва» — это своего рода основание, которое питает нечто и из которого это нечто произ­растает. В формальной логике обусловленность вывода основанием обо­значают понятием импликации (логической причинности): основание есть анте цедент условного суждения; под «основанием» в логике, кроме того, понимают «аргумент», а также одну из основных частей доказательства. В ес­тествознании основу изучаемых эффектов и событий часто усматривают в ка­ком-либо общем законе природы или принципе, т. е. предпочитают говорить о ней как о сущности явлений. Аналогично обстоит дело в юриспруденции — судьи обосновывают свои решения действующими юридическими законами и правовыми нормами.

(Платон), абсолютной идее (Гегель), материалисты — в первовеществе (Фа­лес, Гераклит, Демокрит), материальной субстанции (Дидро, Гольбах, Энгельс и др.). Аристотель говорит о четырех первопричинах всех вещей. Философы дуалистического направления (напр., Декарт) признают две безусловные суб­станции — протяжение и мышление, а плюралисты (Лейбниц и др.) — бес­конечное множество самодостаточных и замкнутых в себе миров. Основание в логическом (и в некотором онтологическом смысле) первично по отноше­нию к обоснованному, а обоснованное вторично в отношении к основанию. Если иметь в виду не саму первореальность как средоточие всего существу­ющего и как всеединое, от которой производно все остальное в мире, а гово­рить об обычных, не-предельных, основаниях, то, вероятно, справедливо было бы утверждать, что всякое сущее имеет свое основание. То, что на одном структурном уровне бытия (сущности) служит основанием для обусловлива­емой реальности, вместе с тем само оказывается обосновываемым каким­нибудь более глубинным и мощным основанием. Следовательно, понятия основания и обоснованного суть рефлексивные — предполагающие и пере­ливающиеся друг в друга — категории. Лейбниц различил основание (ratio) и причину (causa), установил принцип достаточного основания для понима­ния истин факта. Основание — «определяющая причина, которая производит то, что вещи существуют и существовали именно в таком, а не ином виде» (Лейбниц. Соч. В 3 т. Т. 3. М., 1984, с. 379). По его мнению, основание суще­ствования вещей заключается в стремлении всякой сущности выйти наружу и обрести предметное существование (там же, с. 124). Вместе с тем у основа­ния всегда больше реальности, нежели у обоснованного им. «Нельзя найти достаточного основания существования ни в какой-либо отдельной вещи, ни в собрании их или совокупности», — пишет Лейбниц (там же. Т. 1. М., 1982, с. 282). Основания мира в целом надо искать вне самого мира, «все возможное стремится к существованию, поскольку оно имеет основание в необходимом Существе… Боге» (там же. Т. 1, с. 234). Возможности чего-либо возникают в сущностях вещей, основание возможности — это степень сущности (там же. Т. 3, с. 123). X. Вольф определил основание как то, благодаря чему можно понять, почему мир нечто скорее есть, чем не есть, и через что можно понять, почему нечто существует (см.: Кант. Соч. В 6 т. Т. 1. М., 1964, с. 275). Кант сообщает, что Крузиус первый различил основания бытия и основание по­знания. Логическое основание Кант понимает как то, что осуществляет связь между субъектом и предикатом, делает неопределенное определенным (там же, с. 273). Без основания не было бы полагания того, что им определяется. Определять, по Канту, — значит полагать т. о., чтобы при этом исключалось все противоположное и чтобы было обозначено то, что действительно доста­точно для понимания вещи именно так, а не иначе. Поэтому Кант считает, что вместо термина «достаточное основание» лучше употреблять термин «определяющее основание» — «ничто не истинно без определяющего осно-