Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Постколониальные нации в историко-культурном контексте
.pdf
стран – доколониальном и колониальном – и его интерпретациях в
период независимости. В доколониальный период государства Танзания в нынешних границах и под современным названием не существовало – как и Замбии, и Уганды. Однако в противоположность Замбии и Уганде в Танзании социокультурная основа, сегодня единая для подавляющего большинства населения, начала формироваться задолго до установления колониального режима (сначала, с 1885 г., германского, а в 1919–1961/63 гг. – британского).
Эта основа, или платформа – культура суахили с ее издавна письменным языком с богатой литературной традицией, ставшим наиболее широко известным и распространенным африканским языком в Африке и за ее пределами (Prins 1967; Жуков 1983; 1994;
Mazrui, Shariff 1994; Middleton 1994; Horton, Middleton 2000;
Sinclair P.J.J., Håkansson 2000; Knappert 2005; Njubi 2009;
Pawliková-Vilhanová 2016b; Wynne-Jones, LaViolette 2018). Благода-
ря этому в Танзании рост национального самосознания может проявляться преимущественно (хотя, конечно, не исключительно) на
уровне не отдельных народов, а почти всего ее автохтонного населения. «… мы – танзанийцы и хотим оставаться танзанийцами в
процессе развития. … в нашем собственном прошлом есть очень
много полезного для нашего будущего», – утверждал в своих публичных выступлениях основоположник танзанийских нации и государства, первый президент страны Джулиус Камбараге Ньерере
(2006: 158). При этом он подчеркивал, что едва ли не главное преступление колонизаторов – внушение жителям страны, что до прихода европейцев у них якобы не было подлинной культуры, и ставил задачу интегрировать в танзанийскую национальную культуру
культурные достижения разных народов государства, шедшие из
доколониальных времен (см.: Jerman 1997: 77–80). То есть танзанийская национальная культура должна была пониматься как культура суахили, но при этом не просто как культура народа суахили,
воспринятая другими народами страны, а как преобразованная благодаря тому, что она вобрала в себя лучшее, что есть в культурах
всех народов Танзании (Jermann 1997: 318–322, 323–324). Государство усиленно использовало яркие элементы народных культур, например, музыку разных характерных для Танзании стилей, для артикулирования и продвижения в массы «национальной танзанийской культуры» (Askew 2002).
151
То, что культура и язык относительно небольшого даже сегодня
прибрежного народа суахили начали распространяться в глубь материковой части страны много столетий назад, но интенсивным
этот процесс стал только в XIX в., – несомненный исторический
факт (см., например: Sperling, Kagabo 2000). Более того, расширение ареала суахилийских культуры и языка вплоть до земель на
юге современной ДРК происходило вследствие не только таких доколониальных региональных факторов, как караванная торговля, в
том числе рабами (Гиренко 1977: 78–88; Fabian 1986: 13–41;
Koponen 1988: 68–76, 115–118; Glassman 1995: 27–114; Jerman
1997: 111–117; Njubi 2009: 111–113; Pawełczak 2014; Otiso 2017: 87;
Gooding 2022). Важную роль сыграли европейские миссионеры, ча-
сто проповедовавшие на суахили и сделавшие его языком преподавания в миссионерских школах (Njubi 2009: 113; Громова 2012:
256; Mortamet, Amourette 2015: 34–36; Lusekelo 2019: 135). Большим был вклад и колониальной администрации – сначала германской, «быстро осознавшей важность языка суахили – местного lin-
gua franca – в жизни людей и потому поощрявшей его использование» немецкими чиновниками и военнослужащими и создавшей из
уроженцев суахилийского побережья когорту полицейских, клерков, переводчиков, отправлявшихся служить и работать в глубинные районы (Obeng, Adegbija 1999: 356; см. также Wright M. 1965:
41–44; Iliffe 1969; Altehenger-Smith 1978; Brumfit 1980; Oliver R.,
Atmore 1994: 161; Громова 2007: 55; Балезин 2009: 396–397; Njubi
2009: 114; Kimambo et al. 2017: 154), а затем британской, в 1930-е
гг. стандартизировавшей язык суахили на основе его занзибарского
диалекта и начавшей внедрять его по всей территории современной
Танзании (Wright M. 1965: 44–48; Mreta 1998: 243–244; Otiso 2017:
91; Lusekelo 2019: 139–140). К тому же и культура, и язык суахили,
в основе своей, несомненно, африканские, еще в Средние века и
раннее Новое время впитали множество арабских элементов (см.,
например: Harries L. 1964; Hurreiz 1985; Nurse, Spear 1985; Allen
1993; Whiteley 1993; Horton, Middleton 2000; Middleton 2004).
Интегрирующая роль языка суахили проявилась уже в колониальный период, оказавшись очень существенным фактором национально-освободительного движения в стране: благодаря общности
для практически всех его участников языка суахили, оно избежало
раскола на этнические группировки, что и обеспечило ему конеч-
152
ный успех (Kimambo et al. 2017: 159). Сегодня же огромная часть
танзанийцев, независимо от происхождения и религиозной принадлежности, с гордостью причисляет себя к носителям суахилийской
культуры, воспринимая ее как автохтонную – однозначно африканскую, не связанную с колониальным наследием – и объединяющую
людей различных местных «племен» в танзанийскую нацию поверх
их локальных «племенных» идентичностей (Бондаренко 2010;
Иванченко 2013). «… этничность не утрачена в современной Танзании – она просто не политизирована» (Nwankwo 2016: 7; см.: Jerman 1997: 270–344). И эта неполитизированность этничности в
Танзании – результат не некоего «естественного процесса», а осознанной политики государства по деполитизации «племенного фактора» с первых лет его сущестовования (Турьинская 2022а: 18–20).
Наши опросы показали, что почти никто из танзанийцев не считает
себя представителем народа, «этноса» суахили (Waswahili) (также
см.: Hurskainen 1999: 258–259). Для них суахили – скорее синоним
понятия «танзаниец»; это именно культурно-языковая «рамка», в
которой граждане страны, происходящие из разных «племен», объединяются в танзанийскую нацию. «Нация стала фундаментальной
частью жизненного опыта всех танзанийцев… она остается рамкой,
охватывающей и связывающей сферы семьи, местности и этничности с более широким миром» (Maddox, Giblin 2005: 2). В самом деле, танзанийцы, как правило, знают происхождение (не только
«племенное» – этническое, но и региональное) своих друзей, соседей и коллег, по их словам, без труда определяя его по внешности
людей и акценту, с которым они говорят на суахили. Однако
знать – не обязательно означает ставить во главу угла; как сказал
один из респондентов, «мы (танзанийцы. – Д.Б.), в известном смысле, этнически слепы. … Если ты хочешь потерять уважение людей,
повторяй каждый раз: “Из какой ты этнической группы или региона?” В конце концов кто-нибудь решится спросить тебя: “Ну, а какая разница?”»
Не случайно исследователи фиксируют в Танзании исключительно низкий уровень значимости этнической самоидентификации
в сравнении с другими странами Африки и ставят ее в пример соседней Кении как образец решения проблемы этнонационализма
путем формирования надэтнического наднационального единства
на основе культуры суахили (Bannon et al. 2004: 4, 18). Проведен-
153
ное нашей экспедицией в 2005 г. исследование межэтнических отношений в Танзании показало, что в стране «… не существует каких-то специфических конфликтогенных факторов, способных в
ближней перспективе привести к увеличению межэтнической напряженности между афротанзанийцами материковой части Танзании» (Герасимов 2008: 82). По нашей оценке, за прошедшие с тех
пор годы такие факторы не появились, подтверждением чему служит отсутствие в стране открытых межэтнических конфликтов, несмотря на неоднозначность общественно-политической траектории
Танзании в этот период. Напротив, исследование нашей экспедиции показало, что все нарастающая культурная близость большинства народов Танзании и общность для почти всех танзанийцев
языка суахили приводит к таким явлениям, как очень широкая распространенность межэтнических браков, высокая степень интенсивности позитивного общения с людьми разного этнического происхождения – соседями, друзьями, коллегами, особенно в крупных
городах, а это, в свою очередь, прямо способствует укреплению
танзанийской нации (Коротаев, Халтурина 2008). Возможно, есть
большая доля истины в утверждении Ф. Мкенды, что, поскольку
колонизаторы сформировали в будущих гражданах Танзании этническую и территориальную идентичности как тесно взаимосвязанные (утверждая, как и в других африканских владениях, жесткое
деление населения страны на «племена» с их «племенными землями»), сегодня жителям страны их нация представляется изначально
полиэтничной, и им нетрудно ощущать себя одновременно представителями определенных этнических групп и танзанийцами
(Mkenda n.d.: 57–58).
Примечательно, что в танзанийцах сильна региональная идентичность (Иванченко 2014). Например, в первую очередь по принципу регионального происхождения переселенцев в города и их потомков ныне строятся создаваемые самими горожанами союзы взаимопомощи, региональный принцип лежит в основе студенческих
землячеств и т.д. (Иванченко и др. 2015; Иванченко 2017б; 2020;
Ivanchenko, Banshchikova 2018). Причем, как показали наши опросы, территориальные границы регионов, к которым привязана
идентичность в их сознании, почти всегда не совпадают с официальным делением страны на тридцать одну область (mkoa) и нечасто соответствуют административно-территориальным единицам
154
внутри них – округам (wilaya). Регионы идентичности танзанийцев,
как правило, невелики по площади в сравнении с тридцать одной
областью и определяются скорее традиционными представлениями
об их пределах как географических и социокультурных зонах, нежели официальными внутригосударственными границами. Существенно и то, что в большинстве случаев регионы, воспринимаемые
танзанийцами как родные, полиэтничны. Такая значимость региональной идентичности, по нашему мнению, является оборотной
стороной относительно небольшого значения этнического фактора
(само)идентификации граждан в Танзании. Возрастание региональной идентичности само по себе (т.е. если оно не перерастает в сепаратизм, как, например, сегодня в Африке – в Казамансе в Сенегале,
Южном Камеруне, Кабинде в Анголе и некоторых других [см., например: Bassène 2016; Rudolf 2017; Alenda 2020; Santos, Afungang
2020; Садовская 2021; Amundsen 2021; Forje W. 2021; Kingsbury
2021: 138–162; Дженчакова 2022]) не содержит угрозы националь-
ной идентичности, а скорее пространственно структурирует ее и тем
самым укрепляет. Об этом свидетельствует и опыт «старых» наций
Европы (Doornbos 2006: 150–152; Ноженко 2007: 148–151; Paasi
2009; Филиппова 2007: 203–210; 2010; Antonsich 2010; Mişcoiu 2010:
71–176; Hurenkamp et al. 2011; Бучатская 2016: 115–128).
Особняком, как и в очень многом другом, стоит островная часть
Объединенной Республики Танзания – в прошлом Занзибарский
Султанат и Народная Республика Занзибара и Пембы, административно поделенная на пять областей: на три – остров Занзибар, именуемый танзанийцами Унгуджа, и на две – остров Пемба. Там региональная идентичность обычно охватывает весь остров, т.е. оказывается шире формальных административных границ (правда,
островные области по площади очень малы) и, в силу особенностей
истории Занзибара и его положения в союзе с континентальной частью страны, приобретает, помимо культурного, политический
подтекст (новейшую работу о проблеме сепаратизма на Занзибаре
см.: Шленская 2021). Однако для подавляющего большинства населения Танзании характерна картина, описанная в предыдущем абзаце.
Для танзанийцев культура суахили, включая язык, – исток и основа танзанийской нации, таким образом, по их убеждению, не
обязанной самим своим появлением европейцам и европейскому
155
колониализму. Это убеждение в них со школьной скамьи формируется и поддерживается «… гегемонистским характером официальной националистической истории, созданной как только была образована Танзания в Университете Дар-эс-Салама, и в известном
смысле ставшей пионерской для всей Африки» (Maddox, Giblin
2005: 10; см. также: Овчинников и др. 1979: 170–171, 188–190; Allman 2013: 225; Reid J., Parker 2013: 10–11). В частности, колониа-
лизм, что германский, что британский, официальный исторический
нарратив выставляет в исключительно негативном свете как полную антитезу положительно окрашенным в нем до- и постколониальной эпохам (Schneider 2006: 110–113). Выше подчеркивалась
важность для национального строительства создания и внедрения в
сознание граждан концепции национальной истории, национального исторического нарратива. Дар-эс-саламская школа, в которую,
кстати, входили не только танзанийские, но и европейские и американские историки, в 1960-е – 1970-е гг. выполнила эту задачу (возможно, ярчайшее произведение этой школы, представляющее читателю национальную историю, – «Современная история Танганьики» Дж. Илиффе [Iliffe 1979]). Как следствие – вот лишь несколько
из множества записанных нами типичных высказываний по поводу
существования танзанийской нации граждан разного возраста,
уровня образования и социального положения: «Танзанийская нация существует, и она едина, потому что мы все говорим на одном
и том же языке – суахили. В Танзании более 120 племен, но язык
суахили объединяет нас всех …»; «Да, есть танзанийская нация.
Суахили – это не этничность. Неважно, является ли танзаниец по
происхождению гого или лугуру, или кем-то еще, мы объединены
тем, что все говорим на языке суахили»; «Быть танзанийцем означает уметь говорить на суахили»; «Я уверен, что единая танзанийская нация существует, потому что у нас есть общий язык – суахили»; «Мы все говорим на суахили, мы все – братья и сестры».
«Конструирование неразрывной связи между языком, этничностью и нацией продолжает превалировать в Африке», – отмечают
С. Рудвик и Н. Бинг (Rudwick, Bing 2019: 5). Однако в Танзании ситуация иная, не характерная для континента в целом: в этой стране
связь между языком, этничностью и нацией оказалась разорванной,
и язык суахили утвердился в качестве «языка нации» (lugha ya
taifa) поверх языков отдельных этнических общностей, укореняя и
156
воплощая в себе единую национальную идентичность танзанийцев
поверх идентичностей этнических и социальных. Как подчеркивает
Ф.Н. Нджуби, «язык суахили способствовал как горизонтальной,
так и вертикальной интеграции путем развития торговых и культурных связей, пересекая этнические границы на низовом уровне.
Язык способствовал вертикальной интеграции не устраняя классовые различия, а делая социально-экономическую кривую или иерархию более пологой, а не крутой» (Njubi 2009: 106). Язык суахили в Танзании – гораздо больше, чем язык межэтнического общения. Это язык внутринационального общения – язык танзанийской
нации; язык общения людей, для которых он свой и значит гораздо
больше, чем просто инструмент, позволяющий разговаривать с
людьми из разных этнических групп. Даже общаясь с иностранцами на английском языке, танзанийцы часто пытаются научить их
хотя бы нескольким базовым фразам на суахили, «… своем национальном языке, и это, возможно, – один из ярчайших показателей
гордости, которую танзанийцы испытывают за свою национальную
культуру…» (Uimonen 2009: 279). Высокий официальный статус
языка суахили, глубина его литературной традиции, распространенность в восточно-, а отчасти и центральноафриканском регионе
(при том, что именно танзанийский суахили считается эталонным),
признанность как потенциального lingua franca в Африке и известность в мире – все это служит поводом испытывать чувство национальной гордости, по крайней мере, для образованных граждан
Танзании.
Многочисленные интервью с респондентами подтверждают
правоту Н.В. Громовой (2008: 92), утверждающей, что в целом
«…этнолингвистическая ситуация в Танзании характеризуется заметным преобладанием языка суахили и его использованием во
всех ключевых функциях коммуникативной сферы. Языки относительно крупных этносов, таких как сукума, ньямвези, хайя и некоторых других, сохраняющих компактность проживания, находятся не в столь угрожающем положении как языки мелких этносов, которые могут исчезнуть в недалеком будущем под влиянием
мобильности и динамики современного языка суахили» (см. также: Batibo 1992; Mreta 1998; Львова 2005; Yoneda 2010). Особенно
быстро процесс вытеснения суахили других языков, как отмечали
наши респонденты, протекает в крупных городах. Это представля-
157
ется естественным с учетом их, как правило, полиэтничности и
того, что они являются средоточием общественной жизни, языком
которой в стране является в первую очередь суахили. В то же время следует отметить, что процесс замещения других языков народов Танзании языком суахили имеет не только естественную социокультурную основу: он стимулируется государством, еще во
времена Дж.К. Ньерере взявшим твердый курс на ограничение использования «племенных» языков вплоть до их полного исключения в образовании, средствах массовой информации и политике
(Mreta 1998: 251; Muzale, Rugemalira 2008). С поправкой на эпоху,
место действия и многие прочие обстоятельства, делающие сравнение относительным, можно все же утверждать, что «лингвистический национализм», которому столь большое значение как, по
его мнению, уникальному фактору становления европейских наций в XIX в. придавал Б. Андерсон (2001), играет большую роль и
в становлении нации в Танзании второй половины ХХ – первых
десятилетий ХХI вв.
Танзания действительно имеет доколониальную и расширенную
в колониальный период основу для образования нации в виде культуры суахили. Однако это вовсе не означает, что независимое танзанийское государство унаследовало национальную общность своих
граждан от колониальной Танганьики. Напротив, хотя первая организация, начавшая продвигать идею национального единства жителей Танганьики – Африканская ассоциация Танганьики (ТАА, Tan-
ganyika African Association), образовалась еще в 1929 г. (Kimambo et
al. 2017: 155–156), в массовом сознании большинства населения –
рядовых танганьикцев, особенно в глубинке страны, нация как воображаемое сообщество сограждан только начала эпизодически и точечно проявлять себя в последние годы колониализма (Pels 2002).
Ведь, несмотря на отмеченный выше вклад европейцев в расширение ареала распространения культуры и языка суахили, колониальная политика основывалась на всемерном закреплении этнических и
расовых границ в обществе вплоть до последнего десятилетия накануне независимости, когда, вынужденные маневрировать под напором национально-освободительного движения, британцы ввели в
Танганьике «многорасовое управление» (Kimambo et al. 2017: 157).
И подпитывающее воображение нации «воспроизводство “героического” одностороннего нарратива африканского населения, объеди-
158
ненного против британцев, предполагает необходимость принимать
во внимание производство памяти в различные моменты времени,
особенно в свете постколониальных перемен в индивидуальной и
коллективной идентичностях» (Suriano 2009: 276).
Иначе говоря, исторически сложившиеся предпосылки для формирования нации еще надо было реализовать, и потому с первых
лет независимости культура суахили служит не только основой национальной культуры и базой для формирования национального
единства, но и средством конструирования танзанийской нации
(см., например: Bienen 1970: 43–48; Jerman 1997: 318–322, 335–339)
в рамках того, что принято называть «политикой идентичности»,
которая «может целенаправленно использоваться в качестве инструмента нациестроительства» (Семененко 2013: 291). Нарратив нации был создан антиколониальным движением, расширен независимым государством после объединения Танганьики и Занзибара в
Танзанию и широко внедрен с официальной идеологией «уджамаа»
(Ujamaa – «братство», «содружество», «семейность» на языке суахили). Эта идеология – ярчайший в Африке пример сочетания национализма и социализма (Nwankwo 2016: 10), но при этом она
«была укоренена в традиционных африканских ценностях и имела
своей сердцевиной акцент на семейности и общинности традиционных африканских обществ» (Ibhawoh, Dibua 2003: 62; см. также:
Jerman 1997: 80–82; Eckert 2007: 222–223; Bjerk 2010: 286–287).
Разработанная Дж.К. Ньерере и провозглашенная им в 1967 г.,
«теория уджамаа» включила в себя и понятие Utanzania («танза-
нийскость»), призванное утвердить суть национальной идентичности как гражданской, т.е. не основанной на религиозной или этнической («племенной») принадлежности (Eyakuze 2012; Francis
2018: 73–79). Также Дж.К. Ньерере призывал к выработке в рамках
идеологии уджамаа «национальной этики», которая основывалась
бы на национальных духовных традициях (см.: Gbadegesin 1994:
51–57; Косухин 2001: 38; 2002: 16). «Многие элементы концепции
“уджамаа” за годы практической деятельности Ньерере изменялись. Главными оставались политика опоры на собственные силы и
строительство единой нации» (Балезин 2010а: 204; см. также:
Ibhawoh, Dibua 2003: 63). Опора на собственные силы, т.е. общественное развитие на основе экономической самостоятельности и
подлинной политической и культурной независимости, виделась
159
Дж.К. Ньерере совершенно необходимым условием не только построения в Танзании социализма, но и формирования в ней нации.
С. Эллис и Г. тер Хаар отмечают «отсутствие национального исторического канона» в постколониальных странах Африки (Ellis,
ten Haar 2004: 185), но Танзания – и здесь исключение. Еще во времена Дж.К. Ньерере, как подчеркивалось выше, была определена
государственная политика памяти – создана соответстующая идеологии уджамаа концепция танзанийской истории. Но важно, что
эта концепция была не просто создана, но настойчиво внедрялась в
сознание граждан через систему школьного образования (Lawi
2005; Maddox, Giblin 2005: 9–11; Kessler 2006: 51–56; Иванченко
2019). В конце 1960-х гг. в Танзании «… была начата одна из са-
мых примечательных в мировой практике реформ школьного образования» (Грибанова, Пономарев 2018: 10). В частности, во всех
учебных заведениях «как реакция против колониального конструирования образовательной системы» (Kimambo et al. 2017: 186) в
1967 г. был введен национальный стандарт «Образование для опоры на собственные силы», соответствовавший идеологии уджамаа,
а большинство негосударственных школ и колледжей (огромная
часть которых принадлежала христианским миссиям [Грибанова
2022: 164]) были национализированы (Nyaluke 2013: 113–116). Собственно образовательные результаты реформы, как и многих других начинаний той эпохи, оказались неоднозначными, но ее успех с
точки зрения способствования утверждению в обществе чувства
национального единства был несомненным (Грибанова, Пономарев
2018: 57). Индоктринация подрастающих поколений в школах и вузах, а также граждан страны в целом – через средства массовой информации (радио, прессу) в немалой степени поспособствовала утверждению в обществе представления о танзанийской нации, скрепленной культурой и языком суахили, не как о наследии колониализма (что, как отмечалось выше, в определенной степени так и
есть, притом, что именно в колониальный период язык и культура
суахили окончательно распространились и утвердились во всей
Танганьике).
В итоге в Танзании «… нация, которая в теории уджамаа является носителем национальной культуры, передаваемой через язык суахили, в действительности есть государство. Таким образом, государственная идеология и национальная культура становятся сино-
160
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]