Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Постколониальные нации в историко-культурном контексте
.pdf
монархий воссоздать феодальные государства для защиты интересов политически господствующего класса. Однако нами уже подчеркивалось выше, что история сложения европейских наций гораздо глубже, и абсолютные монархии не только не инициировали
нациеобразование, но и не направили его в определенное русло, а
способствовали консолидации уже вызревавших наций (в том числе помогая своей протекционистской экономической политикой
развиваться капитализму), уступив место национальному государству, в котором стало доминировать никогда не бывшее опорой абсолютизма «третье сословие» (которое О. Шпенглер [1998: 407] вообще называл «несословием»), когда эта миссия оказалась выполненной. Нация (народ, гражданский коллектив, сообщество граждан), как во времена классического демократического античного
полиса (см., например: Hignett 1952; Rhodes 1972; Ostwald 1986;
Sinclair R.K. 1988; Fornara, Samons 1991; Cartledge, Edge 2009;
Vlassopoulos 2010), становится носителем высшего суверенитета –
народного, источником и санкцией суверенитета государства, основанием для его существования как политической организации общества-нации, созданного и укрепляемого этим обществом как коллективом граждан для службы себе.
В афро-азиатских же странах, поскольку в них в колониальный
период не сложились зрелые гражданские общества, социумы оставались фрагментированными в племенном, этническом, религиозном, региональном и прочих отношениях, чем определялись идентичности большинства их членов. Это делало невозможным самоорганизацию обществ в нации сразу после получения колониями
независимости несмотря на то, что в национально-освободительной
борьбе принимали участие представители самых разных социальных групп, и националистический посыл нередко шел не от лидеров, а «снизу». Впрочем, как упоминалось выше, национализм не
был безальтернативной идеологией в период деколонизации, и часто в этих же широких слоях населения проявлялись настроения, не
имевшие отношения к идее нации, а отражавшие другие, многочисленные и разнообразные, слои их идентичностей – классовый, этнический, религиозный, региональный… (см.: Twaddle 1985;
Cooper 1997; Anderson D.M. 2005; Schler 2005; Hack 2012; Allman
2013: 232–233; Lawrence 2013; Hunter E. 2015: 2–4; Алаев 2019:
339). Хотя еще в начале борьбы за независимость интеллигенция
71
написала на своих знаменах лозунг народного суверенитета (Косач
2005: 315), и «нация была мобилизована как мощный символ, кото-
рый антиколониальные движения использовали, чтобы организоваться против колониального правления» (McLeod J. 2000: 75), после получения независимости в действительности только государства могли взять на себя интегрирующую роль. В колониальном социуме индивид был отчужден от государства, власть была оторвана
от народа, что блокировало становление демократического гражданского общества, и постколониальные страны унаследовали эти
характеристики стран колониальных среди многих прочих (Ekeh
1994: A-24–A-27; Massad 2001: 1–2; Wiener 2013: 7).
Таким образом, в постколониальных странах строительство наций с самого начала – с момента получения колониями независимости – было инициировано и направлялось внешней по отношению к обществу, вставшей над ним силой. Государство играло и
продолжает играть в них решающую роль «… в создании национальной идентичности и культуры, которые националистическая
мысль принимает за объективные сущности» (Massad 2001: 17).
В отличие от Запада, где нации строились «с двух сторон» – и государством, и гражданским обществом с его местными элитами
(Kamen 2000: 6–7), в постколониальных странах этот процесс поначалу был односторонним, да и сегодня, несмотря на развитие
институтов гражданского общества, определяющая роль в нем государства остается несомненной (в частности, см. очень яркий
пример Саудовской Аравии: Косач 2016). Этим определяется
своеобразие не только процесса, но и результатов на сегодняшний
день формирования постколониальных наций, в частности, заложенный в колониальном государстве (Ekeh 1990: 683–685) и сохраняющийся (а по мнению некоторых ученых, даже увеличивающийся [Mengisteab 2008]) в государстве постколониальном большой разрыв между обществом и государством, глухое, но повседневное сопротивление общества государству, оспаривание его
монополии на власть (Iñiguez de Heredia 2012; Kabamba 2015), недостаточная сила влияния общества на государство и подмена
ключевого признака нации – лояльности индивида гражданской
общности и индивидов друг другу как членам этой общности, видящейся высшей общественной ценностью (Parsons T. 1959), – лояльностью государству, отождествление нации с государством
72
как ее олицетворением и воплощением. В немногих постколониальных странах – тех, где утвердилась демократия, – удается, в
силу особенностей их формирования и развития, избежать такого
отождествления, и в них можно наблюдать взаимодополнительность и одновременно разнонаправленность национализма «официального», связанного с лояльностью государству, и «неофициального», культивирующего лояльность гражданскому обществу;
примером этого в афро-азиатском мире может служить Маврикий
(Eriksen T.H. 1988; 1993b).
Стремясь сплотить народ путем не только вовлечения в проекты
социально-экономического развития, но и стирания этнокультурных различий и видя в этом механизм интеграции его в культурно
гомогенную нацию, государство не могло не поставить в центр
процесса нациестроительства самого себя. Основным компонентом
идеологии национализма стало «… признание государства главным
инструментом строительства наций и одновременно их стержнем.
Однако африканское государство не смогло выполнить эту задачу»
(Лебедева 2001б:19; на примере Верхней Вольты [Буркина-Фасо]
см.: Beucher 2009: 62–88; 2012: 515–582). Можно было бы согласиться с Д. Конертом в том, что гораздо более насущной задачей,
чем непосредственно укрепление государства «сверху», для постколониальных стран, в частности, африканских, является нациестроительство «снизу» как предпосылка создания устойчивых государственных институтов (Kohnert 2010: 7–8), однако, исторические,
политические и социокультурные реалии таковы, что в них основные процессы направлены «сверху вниз» – от государства к обществу, а не наоборот. Наверное, ныне наиболее ярким, если не сказать грубым, примером этого является Эритрея – государство, которое возникло тогда, когда в других странах Африки уже шла третья волна демократизации, и в котором в наши дни власть откровенно игнорирует ею же написанную конституцию (Weldehaimanot
2013) и использует в том числе прямые методы фактически принуждения граждан к национальному единению, характерные для однопартийных и откровенно диктаторских режимов (O’Kane 2012).
В большинстве постколониальных стран политика нациестроительства в наше время осуществляется гораздо более гибкими и мягкими методами, но, повторим, общая направленность основных социокультурных потоков «сверху вниз» сохраняется.
73
«Колониальное государство XIX и ХХ вв. – секуляризованное
бюрократическое государство, поддерживаемое армией, … – порождало формы бюрократического управления, которые способствовали развитию авторитарных систем в Азии и Африке» в постколониальную эпоху (Osterhammel 2010: 67; см. также Gledhill 1994: 76;
Young C. 1994: 13; 2012: 336–339; Васильев А.М. 1995: 14;
Berman B.J. 1998: 309, 329–341; 2010: 11; Hamid 1999: 21, 39; Косухин 2007: 90; Eckert 2007; Hirschman, Edwards 2007: 4375; Doornbos
2010: 61–62; Wiener 2013: 8, 11, 14–17; Goswami et al. 2016: 1579;
Mamdani 2018). Как отмечалось выше, перенять форму чужих ин-
ститутов несложно; сложно усвоить их содержание. Воспроизводя
форму институтов западного национального государства, авторитарное в большинстве случаев постколониальное государство, направлявшее общество с системой ценностей, не ставшей за время
колониализма западной, не перенимало ставшее присущим национальному государству «на родине» – в Европе – демократическое
содержание (Валлерстайн 2018: 69–70, 94–108; о кризисе национального государства как демократического в наши дни см.: Ноженко 2007: 178–193, 334–338; van der Pijl 2011; Kapferer, Bertelsen
2012: 15–19, 29–94; Kapferer 2018b: 7–13, 20–66, 295–358).
Одним из своеобразных проявлений этого можно считать, например, то, что, как показывают исследования, в частности, в африканских странах существенно бóльшую приверженность не этнической, а национальной идентичности демонстрируют представители
народов, выходцами из которых являются главы государств (Koter
2019; Green 2020). «Гарантии своей защищенности многие африканцы… до сих пор связывают главным образом с принадлежностью к определенному клану или этнической группе. Если их представитель у власти или при власти, африканец чувствует себя в
безопасности и может рассчитывать на получение неких жизненных благ» (Высоцкая 2004: 176). Но очевидно, что дело не только в
ожидании, часто небезосновательном, от властей придержащих
проявлений «политического трайбализма и моральной этничности»
(Berman B.J. 2010: 15; см. также: Hultin, Sommerfelt 2020), т.е. создания экономических и политических преференций для своего народа, но и в представлениях об этническом делении как краеугольном для общества и о своем народе как достойном быть «главным»
в стране.
74
При всем том, несмотря на все вроде бы должные ослаблять его
факторы, претендующее на то, чтобы считаться национальным, постколониальное государство все же оказалось гораздо более устойчивым и способным адаптироваться к переменам на глобальном,
региональном и национальном уровнях, чем казалось исследователям еще относительно недавно (см.: Bayart 1989; Englebert 2009;
Nugent 2011; Young C. 2012; Dorman 2015; Jakwa 2017; Longva
2018). Даже кровавые гражданские войны не ведут к его уничтоже-
нию, но в конечном счете подчеркивают его жизнестойкость
(Marshall-Fratani 2006). Отчасти это объясняется тем, что в колони-
альный период происходило не только изменение прежних основ
легитимизации власти и ее взаимоотношений с управляемыми.
В колониях возникли свои социальные контракты между властью и
народом, на которые поначалу могли опереться, из которых могли
исходить в своих действиях постколониальные государства (Nugent
2011: 27–39).
«Укрепление гражданского общества как противовеса всепожирающей власти государства и его бюрократическим щупальцам
стало почти универсальным рецептом наблюдателей современной
африканской сцены» (Steinhart 1995: 28; см. на примере Камеруна:
Forje J.W. 1999; Нигерии: Tar 2009), и автор данной работы готов к
ним присоединиться. Однако, несмотря на то, что складывание институтов гражданского общества и повышение их роли в последние
десятилетия – несомненный факт общественно-политической жизни многих афро-азиатских стран, центральное место в ней государства, его первичность по отношению к социальным и экономическим институтам, т.е. способность не просто обслуживать и направлять, но и формировать их, а вместе с ними – и саму систему
общественных отношений, как правило, сохраняется. В том числе
потому, что такие институты часто не имеют достаточно ресурсов
для эффективного существования без зависимости от государства
(см., например: Dill 2010; 2013) и поражены теми же недугами, что
и оно: «непотизм, этнический шовинизм, коррупция и… эксплуатация столь же присущи гражданскому обществу, сколь и государству» (Murunga 2000: 111).
Более того, считается, и в принципе справедливо, что образование институтов гражданского общества есть предпосылка сложения нации, а сформировавшееся гражданское общество-нация
75
(т.е. не просто набор или совокупность, как в большинстве постколониальных стран сегодня, а целостная система социальных институтов гражданского типа), в свою очередь, является необходимым
условием установления демократического политического режима
(Gellner 1994a: 185–186). Как мы отмечали выше, гражданское общество может существовать в недемократических (авторитарных)
странах, но демократия без гражданского общества немыслима.
Упомянутое выше развитие институтов гражданского общества в
азиатских и африканских странах – реальность (и, в частности, в
субсахарской Африке их деятельность сыграла свою роль в запуске
третьей волны демократизации [Woods 1992: 94–96]). Однако во
многих постколониальных государствах в действительности сохраняющиеся авторитарные режимы, включая формально-демократические, оказываются в состоянии вовлекать и даже интегрировать
возникающие институты гражданского общества в свой политический и социокультурный дискурс, часто превращая их в подконтрольные себе практически квазигосударственные общественные
организации без возможности, да и желания выдвигать собственную гражданскую политическую повестку (Bayart 1986; Murunga
2000: 110–112; Pirotte, Poncelet 2002; Pinaud 2007; Садовская 2009а;
Szántó 2016).
Ш.Н. Айзенштадт исследовал, как в любом обществе – «при любом типе политических или экономических систем» – индивиды
испытывают желание иметь более широкий социокультурный порядок, нежели ограниченный семьей, и достигать коллективных целей. В процессе же их достижения во имя общественного блага и
происходит создание коллективными усилиями социальных институтов (Eisenstadt 1971), а разработанная в социальной философии
теория коллективного принятия институтов (collective acceptance
theory of institutions) утверждает, что люди принимают институты
именно потому, что их образование или изменение всегда есть результат их собственных коллективных действий. Они создают и
трансформируют институты коллективно, при этом принимают налагаемые определяющими функционирование институтов нормами
ограничения на их поведение, потому что относятся к ним как к
выработанным конвенционально ими самими, а не навязанным какими-либо внешними силами (Searle 1995; 2010; Tuomela 2002;
2007; 2013; Sintonen et al. 2003: 169–278; Ziv, Schmid 2014). В ряде
76
других общественных дисциплин, например, в антропологии, широкое распространение получила теория коллективного действия
(collective action theory), базирующаяся на тех же исходных посылках (Blanton, Fargher 2008; 2009; 2016; Carballo 2013; Chacon,
Mendoza 2017).
Если понимать коллективное действие и коллективное принятие
институтов как акты добровольные (и именно поэтому поддерживаемые обществом в целом и его отдельными членами), то такой
взгляд может быть отчасти принят в связи с формированием наций
на Западе, где государство проявило себя одним из возможных организаторов кооперации людей для коллективных действий по достижению общих целей (Strayer 1970: VI; Tilly 1976), но никак не в
постколониальных странах. В них, как подчеркивалось выше, инициатором и организатором национального государства является
почти исключительно (т.е. если не принимать в расчет узкий слой
национально-ориентированной и не вовлеченной в государственные институты интеллигенции) само государство, а не обе стороны, как то было на Западе. Постколониальные государства постарались поднять народы на коллективное действие по строительству
наций, но, поскольку многие слои населения не испытывали глубоких национальных чувств, не понимали смысла и не видели выгоды
в нациестроительстве, идеологическое давление, моральное, а не
так уж редко и физическое принуждение к коллективному действию по строительству наций обнажили разрыв между постколониальным государством и постколониальным обществом. Не случайно в первые десятилетия независимости государственные чиновники воспринимали свою профессиональную деятельность как жизненно важную «работу во имя нации» и одновременно испытывали
чувства высокомерия и авторитарного патернализма по отношению
к не вовлеченным в государственный аппарат согражданам
(Schneider 2006: 107–110; Eckert 2014). В наше же время, когда постколониальный национализм все чаще оказывается связанным с
низовыми народными движениями, отражающими недовольство
широких масс господством правящего класса (Kohnert 2009: 112),
государство сохраняет способность локализовать и купировать «народный национализм», по-прежнему утверждать свой дискурс нации и, как и раньше, пытается выстроить ее в соответствии с собственными представлениями и запросами.
77
Ведущая роль государства в образовании постколониальных наций существеннейшим образом меняет их суть, природу, характер
по сравнению с классическими нациями Запада. В категориях
Б. Капферера, национализм постколониальный – «иерархический»,
а западный – «эгалитарный», или «эгалитарно-индивидуалистический» (о сложной, но неразрывной связи западного национализма с
индивидуализмом также см.: Calhoun 1993). В них по-разному видятся отношения общества и государства. «В первом существует
близкая ассоциация государственной власти с социальным порядком и с национальной идентичностью, а во втором отношения гораздо более амбивалентные». При этом Б. Капферер специально
подчеркивает, что он не имеет в виду, «что один менее современный, чем другой, выше или ниже другого…» (Kapferer 2012: XXII–
XXX). Р. Десаи же пишет, что в азиатских странах национализм все
более усиливается как культурный национализм, а это, с учетом эссенциально иерархического (в терминологии Б. Капферера) характера культур стран и народов Азии, приводит к тому, что азиатские
нации складываются, но как авторитарные, не демократические. Не
случайно национализм особенно ярко проявляется и порождает
наиболее острые проблемы там, где институты гражданского общества не в состоянии обеспечить многообразие и общественных дискурсов, и коллективных идентичностей (Calhoun 1993). Работа
Р. Десаи так и называется: «Нация против демократии: подъем
культурного национализма в Азии». Она отсылает к уже рассмотренным нами вопросам о нетождественности нации, гражданского
общества и демократии, о возможности существования авторитарных гражданских обществ и наций. Также Р. Десаи подчеркивает,
что само явление национализма в Азии, как и везде в мире, было
порождено капитализмом, в незападных регионах планеты став
способом сопротивления европейской экспансии, в том числе колониальной, как его проявлению (Desai 2004). Такая реакция незападных обществ на модернизацию – нагляднейшее свидетельство того,
что они не выступали только ее объектами, но были и субъектами,
порождавшими благодаря этому множество форм модерна, о чем
нами писалось выше.
В социальном отношении нации как гражданские общества есть
общества в первую очередь многочисленного, экономически благополучного и самостоятельного, образованного среднего класса.
78
Именно средний класс больше любого другого социального слоя
заинтересован в национальном единстве, проявляющемся в поддержке общественных инициатив и контроле за управлением обществом, в оказании помощи бедным и предотвращении узурпации
власти богатыми. В определенной части среднего класса, в том числе в постколониальных странах (например: Cheeseman 2014), обычно
господствуют этнически-окрашенные настроения. В то же время его
значительной части присуще именно гражданско-националистическое общественное мировоззрение (Kroeker et al. 2018: 10–13), и это
важно отметить в связи с проблемой становления наций. То, что основа и опора гражданского общества – средний класс, понял еще в
начале VI в. до н.э. великий афинский политик Солон. Его реформы
были направлены на укрепление среднего класса путем принятия, в
числе прочего, мер, призванных предотвратить как массовое разорение, так и чрезмерное обогащение граждан (см., например: Blok,
Lardinois 2006: 174–456; Lewis J.D. 2006; Santillian, Randall 2018; Гущин 2021: 47–73). В наше время с укреплением среднего класса надежды на сложение демократического гражданского общества в своих странах связывают ученые из постколониальных государств (например: Monga 1996: 145–162).
Сегодня в странах Запада все большая концентрация национального богатства в руках все меньшей доли граждан подрывает позиции среднего класса (Vaughan-Whitehead 2016; Blanton et al. 2021).
В то же время медленно и противоречиво, но средний класс, а точнее – средние классы, средние слои населения, растут в некоторых
странах Африки и Азии (Kroeker et al. 2018; Hsiao 2019). Там развивается система образования – необходимое условие их становления, пусть это происходит неравномерно по странам и часто больше «вширь», чем «вглубь»: охват учащихся увеличивается, но уровень обучения оказывается невысоким (см., например: Жерлицына
2013; Bharucha 2013; Enslin 2017; Ojiambo 2018; Stephens 2018;
Hayward 2020; Evans D.K., Mendez Akosta 2021). В постколониаль-
ных городах развиваются неформальные институты, утверждающие в повседневной жизни демократические «политики принадлежности», в том числе электоральные, в противоположность официальным, формализованным (на примере городов Ганы см.: Paller
2019). Но все равно совершенно необходимо подчеркнуть, что постколониальные нации не связаны неразрывно, генетически с демо-
79
кратией и исторически взаимосвязанными с ней экономическими,
социальными и культурными феноменами. Как следствие этого,
«демократию придется аккуратно взращивать, потому что демократические ценности (особенно политическая толерантность) не могут быть усвоены африканскими обществами в одночасье» (Venter
2010: 16). И не только африканскими. Почти уникальной чертой западного модерна (объяснимой исходя из своеобразия его исторического опыта, связанного с Античностью – греческими полисами,
Римской Республикой, – не погибшего в Средние века и реактуализированного в эпоху Ренессанса) оказывается не формирование наций как таковых, а формирование демократических в своей основе
гражданских обществ, которым и стали соответствовать именно демократические нации и демократические национальные государства.
Исключения немногочисленны и относительны; ярчайшее из
них среди постколониальных стран – Индия. Одна из причин этого
очевидна – в Индии к моменту получения страной независимости
представительные учреждения существовали гораздо дольше, чем в
других колониальных странах, а потому успели глубже укорениться в местной социокультурной почве. Британцы начали вводить в
Индии представительные институты еще в XVIII в., а европейские
принципы права и судопроизводства – в начале XIX в., т.е. тогда,
когда большинству колониальных стран вообще только предстояло
стать таковыми (Cohn 1996: 57–75; Алаев 2007: 309–312, 313–317).
Другая причина того, что Индия на сегодняшний день является
крупнейшей по численности населения демократической страной в
мире, заключается в том, что в ней «… община была уничтожена
насильственным путем в результате земельно-налоговых мероприятий колонизаторов» (Алаев 2000: 151), и на ее месте возникла своего рода «неообщина», которая, хотя и была «наряжена в платье
традиционной солидарности», «… функционировала как форма для
выражения современной коллективной идентичности – такой, которая принимала логику современных нации и национального государства» (Prakash 2002: 37).
В большинстве же постколониальных стран, как отмечалось выше, существенным фактором очень многих общественно-политических и социально-экономических процессов является сохранение
общины по сей день. И в прошлом, и в настоящем общины демонстрируют большое разнообразие типов и форм – от локальных
80
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]