Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Постколониальные нации в историко-культурном контексте
.pdf
То, до какой степени неверно противопоставлять системы прямого и косвенного колониального управления с точки зрения их деформирующего воздействия на автохтонные институты и говорить,
что система косвенного управления (якобы в полную противоположность системе прямого управления, в частности, французов) сохраняла традиционные политические институты в неискаженном
виде, особенно наглядно показывают ситуации, когда ради возможности осуществлять управление по отработанной схеме британские
колонизаторы, можно сказать, своими руками создавали институт
вождей там, где до их прихода его не было. Ярчайший пример – история появления в раннеколониальный период вождей у игбо в Восточной Нигерии (Nwaubani 1994; Njoku U.J. 2005). Другие известные случаи того же рода – учреждение британцами института вождей у также ранее никогда не имевших их туркана, маасаев, кикуйя,
лухья в Кении (Mair 1970: 357–360; Филатова 1985: 133). Колонизаторы создали институт вождей и у некоторых народов Ганы (Arhin
1973: 1). Было еще немало подобных примеров (см.: Willis 2013:
213–214). Много десятилетий спустя британский опыт переняли
южноафриканцы, в 1960-е гг. создавшие институт правителя у некоторых ранее не знавших институализированных носителей власти народов Намибии, которой ЮАР тогда владела (Krämer 2021:
227). Однако то, что и в британских колониях, включая современные Замбию и Уганду, институт традиционных правителей подвергся серьезной трансформации, ни в коей мере не делает их менее значимыми фигурами в постколониальных обществах как в политическом, так и в социокультурном отношении. В вопросе трайбализма ситуация в Замбии и Уганде также более типична для сегодняшней Африки, чем положение дел в Танзании.
На территории Замбии в доколониальный период возвысились
как минимум четыре мощные политии: народов бемба, лози (баротсе), лунда и чева (Langworthy 1972; Roberts A.D. 1973; Banda 2002;
Macola 2002; Mainga 2010). После провозглашения независимости,
в частности, лидеры бемба и лози попытались обеспечить политическое доминирование в стране своих народов, и первому президенту Замбии Кеннету Дэвиду Бучайзье Каунде потребовалось приложить много усилий, включая и осуществление репрессивных
мер, и раздачу высоких государственных должностей, чтобы взять
над ними верх (Чуваева 1990: 129–138; Прокопенко 2001а: 175;
181
Sardanis 2019: 261–263; Oliver M. et al. 2021: 720–721). Как и едва
ли не все африканские лидеры его поколения, К.Д.Б. Каунда видел
в полиэтничности страны препятствие на пути формирования национального единства. Даже в возглавлявшейся им правящей партии – Объединённой партии национальной независимости (United
National Independence Party, ЮНИП) в конце 1960-х – начале 1970х гг. произошел открытый раскол по этническому принципу – между партийцами-бемба и тонга, с одной стороны, и представителями
других народов – с другой (Чуваева 1990: 132–138). Главным аргументом К. Каунды за переход от многопартийной политической
системы к однопартийной, зафиксированный Конституцией
1973 г., помимо необходимости консолидации нации в условиях
продолжавшейся освободительной борьбы на Юге Африки
(Sardanis 2019: 264), стало то, что политические партии страны тяготели к превращению в партии этнических элит (Чуваева 1990:
138; Oliver M. et al. 2021: 720, 721).
Однако с возвращением к многопартийности в соответствии с
Конституцией, подписанной тем же К.Д.Б. Каундой в 1990 г. и
вступившей в силу на следующий год, этнический фактор заявил о
себе вновь: как и на заре независимости, «в то время несколько политических партий было создано на этнической основе»
(Prokopenko 2018: 63; подробно см. Прокопенко 2000: 51–61; OseiHwedie 1998; Posner 1998). Усилия К.Д.Б. Каунды по приданию
своему режиму широкой этнической базы не пропали даром: они
стали залогом мирного перехода от одно- к многопартийной политической системе и выборам с участием нескольких партий
(Brosché et al. 2020: 118–122). Тем не менее, снова особую остроту
приобрела борьба между политическими организациями бемба и
лози, подогревавшаяся чувством особой исторической значимости
каждого из этих народов в сердцах активистов. Тем более, что, в
отличие от К.Д.Б. Каунды, избегавшего этнического фаворитизма,
сменивший его в 1991 г. на посту президента Ф.Дж.Т. Чилуба активно продвигал на руководящие посты своих соплеменников-бемба (Воеводский 2010: 252; Прокопенко 2011: 206). И все же в период после 1990 г. этнический фактор во внутри- и межпартийной
борьбе в Замбии не играет такую большую, практически определяющую роль, какую он играет во многих других государствах
Тропической Африки: политика государственного национализма
182
оказалась в Замбии достаточно эффективной для того, чтобы не допустить развития центробежных тенденций вследствие этнополитического соперничества и обеспечить в целом спокойный переход
от однопартийной политической системы к многопартийной
(Scarritt 2010; Tobolka 2013).
Другой проекцией на постколониальную современность доколониального прошлого в Замбии является не теряющий болезненности на всем протяжении ее постколониальной истории вопрос о
статусе Баротселенда – королевства лози, в колониальные времена
не входившего в состав Северной Родезии, а подчинявшегося метрополии напрямую, и чья автономия под руководством традиционного правителя (литунги) была закреплена соглашением, подписанным К.Д.Б. Каундой и тогдашним литунгой Баротселенда сэром
Мванавина Леваника III в мае 1964 г., позволив 24 октября того же
года провозгласить независимость Замбии в границах, включивших
в себя Баротселенд (Caplan 1968; Прокопенко 2001а; 2021а;
Prokopenko 2018: 63–64, 68–69; Bull 2014; Noyoo 2014; 2016;
Mwansa 2017). Показателен ответ студентки на наш вопрос «Что
необходимо сделать в сфере отношений между народами Вашей
страны?»: «Улучшить их путем избавления от комплекса неполноценности, который отдельные люди из некоторых народов испытывают по отношению к другим народам, например, к бемба и лози»
(см. также в этой связи, в частности, об отношении современных
нкойя к лози: van Binsbergen 2003: 215).
Если в Замбии в немалой степени «этнополитическую обстановку в стране определяет наличие доминирующего этноса бемба»
(Прокопенко 1999а: 14), то в Уганде важнейшую роль играет народ
ганда. В обоих случаях такое положение – наследие отчасти доколониальной и еще более – колониальной эпохи: эти народы доминировали в своих регионах в предколониальные времена, а когда
британские колонизаторы объединили их в границах колоний с
другими народами, они попытались опереться именно на бемба в
Северной Родезии (Замбии) и ганда в Уганде, вовлекая в первую
очередь именно их в «туземную администрацию» и другие сферы
колониального общества (Taylor I. 2018: 72). Как и в Замбии, в
Уганде накануне провозглашения в 1894 г. британского протектората на региональной политической сцене доминировали четыре
королевства: созданная ганда Буганда была самым могуществен-
183
ным, за ней следовали ее главный политический соперник Буньоро
народа ньоро, а также Анколе, или Нкоре, народа нколе и Торо одноименного народа (Karugire 1971; Nyakatura 1973; Балезин 1986;
Wrigley 2002; Rwagweri 2003). Причем степень политической централизации, сосредоточения власти в руках монарха в угандийских
королевствах была выше, чем в замбийских королевствах и тем более, чем в танзанийских вождествах (Vansina 1962: 332–333). Несмотря на искренние утверждения многих респондентов в этой
стране о том, что они горды быть угандийцами и что угандийская
идентичность очень важна для них, почти все они акцентировали и
свою этническую принадлежность.
Особенно характерно это для ганда, многие из которых называли свой народ «центральным народом» Уганды в географическом
и политическом отношении, но также в историческом и культурном, утверждая, что ганда «цивилизовали» другие «племена» современной Уганды, «дали им свои культуру и цивилизацию».
Стоит отметить, что, хотя политически королевство ганда было
«региональной сверхдержавой» накануне установления колониального режима, их прямое политическое и культурное воздействие на соседние народы оказалось связанным именно с политикой
колонизаторов: «… руками баганда (иначе – ганда. – Д.Б.) в протекторат были включены многочисленные народы, а вожди-баганда, поставленные во главе местных территорий, превратились в
агентов колониальной администрации. Среди местных народов они
распространяли свой язык, свои традиционные ценности и навыки,
заложили основы новой политико-административной структуры
общества, аналогичной традиционной модели Буганды. При этом
баганда по-прежнему держались обособленно, презрительно относясь к местным этносам и не желая делить с кем-либо свое привилегированное положение в протекторате» (Никитин 1993: 58). Для
ганда и в колониальный период, и в наше время значимо то, что они
приняли британский протекторат согласно выдержанному в уважительных тонах к ним и их правителю договору 1900 г., официально
«пригласив» англичан к себе, тогда как их соседи были подчинены
силой (Балезин 1993: 91; Young C. 2012: 325; FitzSimons 2013: 50–59;
Reid R.J. 2017: XXIV). «Королевство Буганда было любимцем Британской империи, по крайней мере, до середины 1950-х гг., когда король, кабака, отверг его конституционное инкорпорирование в Уган-
184
ду, отстаивая убеждение ганда в том, что автономия была гарантирована [Буганде] Угандийским соглашением 1900 г.» (Wright M. 2004:
224). Действительно, положение Буганды и ганда в британской
Уганде было особым. В благодарность за сотрудничество с британцами и помощь им в создании протектората Уганда Буганда имела в
нем больше автономии, чем другие автохтонные политические образования (Johannessen 2006: 2). «С Буганды начинались все улучшения в колонии. Новые дороги расходились из Буганды; первые школы и больницы были построены там; именно там начали выращивать
первые товарные сельскохозяйственные культуры – кофе и хлопок»
(Oliver R., Atmore 1994: 161–162).
По англо-бугандийскому договору как плату за помощь в подчинении соседних народов Буганда получила некоторые ранее не принадлежавшие ей земли, в том числе отрезанные колонизаторами от
Буньоро и Анколе. Эти королевства, как и Торо, получили официально более низкий статус в протекторате Уганда, нежели Буганда.
Их автохтонные институты также подверглись существенному видоизменению (Ксенофонтова и др. 1984: 61, 68–70; Балезин 1986: 96–
100; 2015: 52–54). Назначение же британцами ганда колониальными
администраторами вне исторической Буганды породило жалобы
других народов Уганды на «империализм ганда» (Roberts A.D. 1962)
и уж конечно никак не способствовало – и препятствует поныне благодаря исторической памяти и ганда, и не-ганда – сложению угандийской нации. Особенно пострадали ньоро, долго сопротивлявшиеся британскому господству и подчиненные с помощью давних врагов – ганда, после чего не только часть их земель была отрезана в
пользу Буганды, а на многие административные посты им были навязаны выходцы из Буганды, но также в 1899 г. колонизаторы сместили с трона правителя Буньоро (Oliver R., Atmore 1994: 163). В то
же время правитель Буганды, носитель титула кабака, сохранил трон
и внешние атрибуты могущества, однако реальной власти британцы
его лишили (как и других уцелевших монархов на территории протектората), низведя их всех до уровня «верховных туземных вождей» [Балезин 1986: 92–105, 187–200; Никитин 2005: 277–298]). Под
свой контроль они поставили и люкико – совет знати при кабаке, отныне по их решению возглавлявшийся не самим монархом, а кати-
киро, которого стали рассматривать как «премьер-министра Буганды» (Балезин 2015: 51–52).
185
Однако Буганда была не только ядром протектората, опорой колонизаторов в Уганде, но и главным центром антиколониального
движения в ней. Антиколониализм части ганда сочетался у них с
этнонационализмом (в форме традиционализма) и сепаратизмом
(см.: Балезин 1986: 206–213, 227–233), нараставшими по мере того,
как становилось ясно, что британцы, уходя, собираются оставить
независимую Уганду унитарным государством, в котором преимущества ганда не были бы зафиксированы (Waller 2013: 98). В первой конституции – 1962 г. – Уганда, тем не менее, представала федеративным государством (в угоду не желавшей терять хотя бы относительную самостоятельность аристократии автохтонных «королевств» [Балезин 1986: 233–238; Johannessen 2006: 3–4]), но пробыла таковой недолго: новая конституция, принятая в 1967 г. после
переворота, совершенного А.М. Оботе, упраздняла институт «традиционных правителей» и трансформировала Уганду в унитарное
государство. Ныне очевидна двойственность положения Буганды в
составе постколониальной Уганды: ее официальная непривилегированность (во всяком случае, по сравнению с другими признанными «королевствами») в рамках унитарного государства, одобряемая
большинством не-ганда, с одной стороны, и реально особенное положение в нем, формализации которого (т.е. фактически возврата
от унитарного госдуарства к федеративному) желают многие ганда, – с другой (Golooba-Mutebi 2011). Сегодня даже президент
Уганды Йовери Кагута Мусевени, не принадлежа к ганда, вынужден в немалой степени опираться на их элиту и прежде всего каба-
ку, потому что неформальное, но очевидное доминирование Буганды среди «традиционных королевств» и прочих автохтонных политий страны, пусть и вызывает недовольство не-ганда не меньше,
чем в колониальные времена, помогает нынешнему главе государства поддерживать его целостность. Это ясно показали события
2009 г., когда попытка президента запретить кабаке посещение не-
которых мест в столице страны Кампале привела к беспорядкам и
падению популярности президента (Балезин 2010б: 229; Golooba-
Mutebi 2011: B-10–B-11).
Как следствие доколониальной, колониальной и уже постколониальной истории страны, вот типичное высказывание современного ганда: «Сегодня ганда принимают другие племена: они позволяют другим племенам приходить в свое королевство, делятся с ними
186
своей культурой. Ганда интегрируют угандийцев. Буганда как королевство объединяет Уганду. Так что сегодня нация едина потому,
что она объединяется Королевством Буганда». Подобное высказывание передает представления ганда, сложившиеся отнюдь не сегодня: едва ли не теми же самыми словами ту же мысль выражал в
написанных в эмиграции мемуарах первый президент Уганды Эдуард Мутеса, он же – кабака Буганды Мутеса II (Mutesa II: 1967: 78–
79). Наши интервью ясно показывают, что эта концепция гандийского этнонационализма, даже исключительности ганда (см. также:
Peterson 2012), основывается на постулате о политическом и культурном доминировании в регионе Королевства Буганда до и в период колониализма и на желании не просто поддерживать, но и официально закрепить его исключительное положение в рамках Республики Уганда в будущем. Этнонационализм «часто коренится в
особом прочтении прошлого», и этнонационализм ганда – не исключение (Waller 2013: 98). Важно отметить, что у ганда еще в начале колониального периода – раньше, чем у соседних народов –
появилась четкая концепция собственной истории как истории могущественного высококультурного Королевства Буганда и основы
истории всей Уганды благодаря ставшим и остающимся по сей
день необыкновенно популярными трудам катикиро Буганды и
просветителя своего народа Аполо Каггва, а также ряда других так
называемых традиционных историков времен колониализма (Ki-
wanuka 1966; Pawliková 1975; Pawliková-Vilhanová 2016a; Reid R.J.
2017: 27–29; Балезин 2021: 229–234). Как подчеркивал М.Р. Доорн-
бос, переплетение и взаимоусиление этнических факторов и моделей традиционной власти явственно прослеживаются в Уганде издавна – с доколониальных времен (Doornbos 2010: 1, 169–194). Несмотря на исторические перипетии, это положение существует и
сегодня, и оно, конечно, не способствует национальному объединению граждан страны.
Многие ганда (и далеко не только они) жаловались нам на засилье во власти нколе – людей из народности занимающего пост Президента Республики уже более трех с половиной десятилетий
Й.К. Мусевени. (Яркая цитата из интервью: «вчера он был у тебя
садовником, а сегодня он твой начальник, потому что нколе»). Также напомним, что ганда, пусть и крупнейший народ страны, составляют всего 17% ее населения. И тем не менее, еще раз особо
187
отметим, что в силу своей исторически важнейшей роли в регионе,
причем не только в доколониальный, но и в колониальный период
(несмотря на попытки британцев с 1920-х гг. уравновесить Буганду
за счет повышения роли других местных «королевств» [Doornbos
2010: 5–11]), ганда и сегодня неформально занимают особое место
в политическом и культурном ландшафте Уганды. Любопытный
штрих: в изданной несколько лет назад красочной брошюре для детей, представляющей экспозицию, прежде всего историко-этнографическую, национального Музея Уганды, на менее чем тридцати
страницах упомянуты тринадцать современных народов страны.
Но при этом ни один из них не упомянут более трех раз, кроме ганда. Ганда – тринадцать раз! (Eunice 2017).
Если танзанийское законодательство не признает власть вождей
c 1963 г., т.е. еще со времен до объединения Танганьики и Занзибара в Объединенную Республику Танзания, то Конституция Замбии
1991 г. провозгласила воссоздание существовавшей согласно двум
первым конституциям, 1964 и 1973 гг., но затем упраздненной
К.Д.Б. Каундой Палаты вождей при национальном парламенте, а
Конституция 1996 г. расширила ее состав до 27 человек – по три
вождя от каждой из девяти провинций страны (Иванова 2000б: 54),
хотя число вождей в разных провинциях не одинаковое. Эти 27 человек избирают председателя, вице-председателя, комитет Палаты
(по одному представителю от каждой провинции). Членство в Палате ограничивается двумя сроками по три года. Как прямо заявил
в беседе с нами секретарь Палаты вождей, она старается оказывать
влияние на все сферы общественной, экономической и политической жизни страны и на региональном, и на общегосударственном
уровне. И, отметим, это происходит несмотря на то, что официально прерогативы Палаты ограничиваются совещательными функциями по так называемым «традиционным вопросам».
Окружные вожди, из среды которых ими самими и избираются
члены Палаты вождей (на момент проведения нами полевого исследования в 2010 г. окружных вождей было 286), и вожди деревень также являются весьма влиятельными фигурами на своих
уровнях компетенции. Например, как нам удалось выяснить в ходе
полевого исследования (см. также: Peša 2019: 344), их невозможно
обойти добывающим компаниям, даже крупным зарубежным, желающим разрабатывать недра на подвластных им землях (а принад-
188
лежащая вождям так называемая customary land, владение которой
регулируется обычным правом, составляет более 30% земельного
фонда). Вожди не влияют на выдачу государством лицензий на деятельность компаний, но бизнесменам все равно приходится делать
вождям «подарки» (чаще не денежные, а осязаемые – от коров и
коз до холодильников, телевизоров и мобильных телефонов), чтобы заручиться их (а еще до того – подчиненных вождям округов
деревенских старейшин) согласием на разработку недр и найм местных рабочих, а когда это неизбежно – и на переселение людей из
будущего района добычи полезных ископаемых за компенсацию, в
том числе в виде строительства школ, больниц и т.п. в местах их нового проживания, также обсуждаемую с вождем. Появление у вождя
с пустыми руками противоречит традиции. Также, по утверждению
беседовавшего с нами секретаря Палаты вождей, и не верить ему нет
оснований, в том числе потому, что подобное мы слышали и в других странах Африки, если накануне выборов вождь скажет своим
людям не голосовать за ту или иную партию, они за нее не проголосуют. Другое дело, что призывы голосовать не против, а за кого-то,
как рассказал тот же секретарь Палаты вождей, делаются не столь
же прямо: такое давление люди могли бы не принять.
Как и в других странах, в которых так называемые носители
традиционной власти одновременно образуют взаимонеобходимый симбиоз с постколониальным государством и имеют большое влияние вне и помимо государственной системы политических институтов, в Замбии эта ситуация «… налагает жесткие ограничения (с точки зрения концептуальной модели, легитимизации власти и политической мобилизации) на заимствованную североатлантическую модель формально бюрократического, светского, национального государства» (van Binsbergen 1987: 191). Государственные власти пытаются различными способами добиться
снижения влияния вождей на жизнь общества на разных уровнях
– от деревенского до общегосударственного. Однако нельзя сказать, что им это хорошо удается. Так, в 2019 г. Конституционный
суд Замбии объявил неконституционным право Президента влиять на получение вождями титулов путем их официального признания или непризнания (Rickard 2019). Здесь следует отметить,
что и практика официального признания вождей государственными органами, и институт Палаты вождей были унаследованы неза-
189
висимой Замбией от британских колонизаторов с их системой
косвенного управления. Однако после решения Конституционного суда от 2019 г. легитимность вождей снова, как в доколониальные времена, определяется исключительно традиционными нормами их народов. Современное же постколониальное государство,
при том, что и вожди, и их подданные являются его гражданами,
оказывается не вправе легитимизировать или делегитимизировать
носителей так называемой традиционной власти (тогда как колониальное государство могло).
По словам многих наших респондентов, инкорпорированность в
традиционную систему институтов для них не менее важна, чем
гражданство Замбии. О вождях часто и уважительно пишут в местной прессе – и о самом институте вождей как важной части культуры народов страны, и о конкретных событиях, связанных с деятельностью кого-то из них. Вожди не только сохранились в постколониальной Замбии; с 1990-х гг. их влияние в обществе усиливается
(Peša 2019: 354). «… вождеская модель и должностные лица, которые в нее вовлечены, составляют неотъемлемую часть политических отношений и политической культуры постколониальной Замбии» (van Binsbergen 1987: 190). В своих сущностных чертах ситуация с вождями в Замбии настолько типична для современной Африки (при всем многообразии официальных статусов и неформальных позиций автохтонных правителей в разных странах континента), что К. Болдуин сосредоточилась именно на них в своем исследовании «парадокса традиционных вождей в демократической Африке» (Baldwin 2016: 83–146; также см.: Кавыкин 2016).
В Уганде президент А.М. Оботе объявил традиционных правителей вне закона на следующий год после свержения им в 1966 г.
первого президента страны и, как упоминалось выше, одновременно кабаки Буганды Эдуарда Мутесы (Мутесы II). В этом он видел
не только способ лишить фактически статуса «государства в государстве» Буганду (имевшую более широкую автономию, чем другие королевства, и тем более так называемые немонархические районы), но и, подобно другим африканским лидерам того поколения,
в целом один из путей решения своей наиважнейшей задачи как
сначала премьер-министра, а затем – главы постколониального государства: достижения национального единства (Obote 2012). Его
попытки решить ее не только упразднением института традицион-
190
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]