Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Постколониальные нации в историко-культурном контексте
.pdf
ре колониальной и постколониальной Ганы: Nukunya 2014: 160–
161; Лапушкина 2022) и в конечном счете – в постколониальную
эпоху соответствовало первоосновам доколониальных обществ, понимаемым как метафизические, принципиально неизменяемые,
присущие людям определенного, например, африканского происхождения всегда и везде (см., например: Gutema 2007; Msila 2009;
Mwinzi, Higgs 2013; Mwinzi 2016; Goggins II 2017; Shockley, Lomotey 2020; Mwanza, Changwe 2021).
С одной стороны, несомненно, что утверждение в постколониальных странах европейской по происхождению и сути системы
образования ведет к углублению социокультурного раскола общества: за развитие именно такой системы образования выступает в
первую очередь воспитанная в ее же рамках элита, отстаивающая
ценности западного модерна, тогда как большинство населения в
этих странах ментально и социально живет в мире своего локального модерна (Nielsen, Rude 2012). С другой же стороны, имеет смысл
вспомнить, до какой степени не случайным было совпадение во
времени взлета национализма, демократизации и становления целостной системы светского образования от дошкольного до университетского в Европе Нового времени. А еще ранее – как рост грамотности, вызванный появлением протестантизма с его требованием прямого общения человека-христианина с Богом посредством
чтения Священного Писания, способствовал переходу к капитализму и демократизации всего общественно-политического строя охваченных Реформацией стран Европы (Коротаев и др. 2007: 95–
100). Б. Андерсон же (2001) обращал особое внимание на роль, которую в появлении наций сыграло совпадение во времени развития
печатного дела и товарного производства, из чего родилась массовая книжная продукция, а нация смогла представляться как языковая общность. Напомним также, что по Б. Андерсону, нация – типичнейший пример «воображаемого сообщества». Можно сказать,
что нация – преобладающая форма «воображаемого сообщества» в
современную эпоху. Тогда как для государств Азии и Африки после получения независимости «на фоне почти всеобщей неграмотности зачастую сама идея абстрактного единства была непостижима» (ван Кревельд 2006: 404). Также характерно, что «образованный класс» стран Азии и Африки, «утверждая себя в качестве созидателя нации, … говорил о просвещении всего народа…» (Косач
101
2005: 316; на примере Египта периода британской оккупации,
1882–1922 гг., см.: Москалец 2021: 184–193). Точно так же и деяте-
ли эпохи Просвещения в Европе, ведя речь о просвещении, имели в
виду не только монархов, должных быть «мудрецами на троне», но
и прежде всего народ, который лишь будучи просвещенным может
быть общностью сознательных ответственных граждан, способных
на продуктивный диалог с властью. «Просвещение, – писал в
1784 г. И. Кант, – это выход человека из состояния несовершеннолетия… Несовершеннолетие есть неспособность пользоваться сво-
им рассудком без руководства со стороны кого-либо другого»
(Кант 1994б: 127; выделено в оригинале. – Д.Б.).
Когда мы проводили полевое исследование в Республике Бенин
(2008 г.) и впоследствии снова посещали эту страну, нам многократно доводилось общаться с представителями местной интеллигенции – людьми высоко образованными, по-западному современными, разделяющими ценности демократического гражданского
общества. В разговорах с нами они часто с гордостью заявляли, что
после введения в 1990 г. многопартийности в их стране установилась подлинная демократия. И действительно, Бенин стал первой
страной, вовлеченной в третью волну демократизации в Африке, и
теперь в нем идет интенсивная политическая жизнь в демократическом русле (пусть основные политические силы и имеют региональную ориентацию, что политические активисты подтверждали в
разговорах с нами и о последних на данный момент президентских
выборах 2021 г. [см. также: Bierschenk 2006: 567]). В Бенине возможность не переизбрания главы государства на второй срок или
недопущение его к выборам на третий срок в нарушение конституции – реальность. Однако наших собеседников расстраивал задававшийся им вопрос: а как проходят выборы в деревнях, где немалая часть избирателей просто не может прочитать имена кандидатов в бюллетенях для голосования? Нашим собеседникам приходилось со вздохом рассказывать, что, конечно, в деревнях все голосуют так, как скажет вождь, а он призывает голосовать за кандидата, чей эмиссар пообещал больше благ лично ему. Аналогичные истории описаны и в научной литературе, к примеру, в Камеруне
(Высоцкая 1999: 48–49).
Эта ситуация, столь типичная для постколониальных стран, заставляет вспомнить тезис Э. Геллнера о том, что роль широкого
102
распространения грамотности и развития системы школьного образования в становлении наций заключалась в том, что в огромной
мере благодаря этому был преодолен разрыв между Высокой (элитарной) и Низкой (народной) культурами (Gellner 1983; 1994b;
Геллнер 1995; 1997). Э. Геллнер писал о Европе начала эпохи индустриализации, но постколониальный материал с поправкой на исторические и социокультурные отличия подтверждает его тезис. Национальная культура плохо складывается из таких различных элементов – культур людей, образ жизни которых определяет грамотность, и людей, которым неграмотность (или малограмотность) не
позволяет существовать в огромной части социальных контекстов,
которыми так богата современная действительность. И еще раз
подчеркнем наличие прямой связи между ростом образовательного
уровня населения, укреплением среднего класса (в том числе
вследствие повышения социальной мобильности в обществе
[Künzler 2007]), становлением гражданского общества, сложением
нации и перспективой утверждения демократического политического строя. Не случайно во главе рассчитываемого британским исследовательским центром Economist Intelligence Unit Индекса демо-
кратии за 2020 г. (последнего на момент написания нами книги) –
страны с сильным средним классом, высоким уровнем образования, которые в полной мере можно считать национальными государствами – государствами, в которых сложились нации в обозначенном в начале нашей работы смысле: Норвегия, Исландия, Швеция… Из постколониальных же стран самые высокие места в рейтинге занимают маленькие островные государства с очень специфическими этнокультурным составом и историей (и, между прочим, сильным национальным чувством у граждан [Klima 2010; van
der Werf et al. 2020]) – Маврикий и Кабо-Верде (20 и 32 места), а из
остальных – Ботсвана – только 33-е место (Economist Intelligence
Unit 2021).
Как верно отмечает В. Малахов (2007: 67), в 1980-е гг. «… произошел методологический поворот … от представления о нациях
как субстанциальных образованиях к представлению о них как социально-исторических конструктах, которые сложились в результате длительных усилий государств по переплавке разнородного населения определенной территории в относительно однородное социально-культурное сообщество» (в качестве примера см.:
103
Özkirimli 2005: 162–194). При этом речь идет о нациях западных.
В отношении них мы не вполне согласны с такой постановкой вопроса: по нашему мнению (см. также: Tilly 1975), появление наций
и национальных государств в Европе стало непреднамеренным
итогом длительного исторического пути обществ континента. В основе их образования лежала динамика сложения, саморганизации и
самоосмысления гражданского общества, с которой коррелировала
динамика государства – т.е. внутренняя динамика общественного
процесса, которую, вопреки утверждениям конструктивистов, в частности, Ю. Хабермаса (2002: 367), не создавали, а только улавливали, выражали и порой усиливали «писатели, историки и журналисты», занимавшиеся строительством наций (см. также о других
известных конструктивистских теориях нации – М. Хроха, Э. Хобсбаума и т.д.: Миллер 1994; Ноженко 2007: 72–91; Mişcoiu 2010:
13–70; Kaufmann, Conversi 2012: 52–60; критику примордиалистского объяснения феномена нации см.: Haugaard 2002). А иначе не
объяснить, почему целые когорты однонаправленно – национально – мыслящих интеллектуалов, в том числе выдающихся, появлялись именно в определенное время в определенных странах. Как
остро чувствующие нерв времени, суть эпохи творческие люди,
они отливали в слова и доносили до общественного сознания идеи
и смыслы, уже витавшие в воздухе, но не порождали их. Порождало же их исподволь, непроизвольно само европейское общество:
промышленники и торговцы в гильдиях, совместно молящиеся в
религиозных общинах, студенты и преподаватели в университетах…
На Западе общество и государство, так сказать, с двух сторон
прокладывали дорогу к нации как социокультурной форме существования гражданского общества и национальному государству как
форме его политической организации. Это нашло отражение и в современных западных языках: во взаимном отождествлении в них
нации в социокультурном смысле – как общества с особой культурой (народа) – и в политическом смыле – как суверенного государства. Например, Организация Объединенных Наций (United
Nations, Nations Unies, Naciones Unidas на ее официальных западно-
европейских языках – английском, французском и испанском) есть
союз не народов, а государств, каковой была и ее предшественник – Лига Наций (League of Nations по-английски, Société des Na-
104
tions по-французски, Sociedad de las Naciones по-испански). В науке
же следствием того же процесса стали частые проявления «методологического национализма» – неоправданного отождествления общества и национального государства друг с другом (Chernilo 2004;
2011; Amelina et al. 2012).
Однако, как подчеркивает Э. Морье-Жену, к 2010-м гг. «… изучение национализмов и наций переключилось с анализа [их] экспорта и насаждения на [изучение] распространения и повторного
присвоения, с анализа западного национализма и национализма
элит на исследования [национализма] низового и на периферии и с
анализа производства [национализма] на [анализ его] восприятия и
представления» (Morier-Genoud 2012: XIX–XX). Иначе говоря, осуществляется активный поиск специальных подходов к изучению
манифестаций национализма за пределами обществ Запада и вестернизированных слоев населения незападных стран. В постколониальных обществах и в Азии, и в Африке, в отличие от новоевропейских, национальные государства начали строить осознанно, используя как «план-проект здания» то, что непреднамеренно получилось за несколько веков у европейцев. На момент получения колониями независимости гражданское общество в них не сложилось:
его ценности и институты были лишь вкраплениями, анклавами в
общем массиве ценностей и институтов колониальных социумов.
Поэтому, отметим этот важный момент еще раз, в постколониальных странах дорога к нации поначалу прокладывалась только со стороны государства, да и в наши дни, уже много десятилетий спустя
после деколонизации, «строительные работы» с его стороны ведутся
более активно, чем со стороны общества, поскольку в нем отмеченная выше распространенность положительного образа демократии
как формы правления легко сочетается с тем, что гражданские ценности и институты по-прежнему далеки от всеохватности.
Б. Андерсон (2001) подчеркивал важность конструирования истории для становления национального самосознания. О том же писали и другие авторитетные авторы, к примеру, П. Чаттерджи
(Chatterjee P. 1993: 95–115), Й. Рюзен (Rüsen 2005; 2007). В том
числе апелляция к историческому прошлому для конструирования
национальной идентичности приобретает очень большое значение
в ситуации постколониальности (см., например: Zisser 2004: 99–
100; Lentz 2006; Jewsiewicki 2010; Heidemann 2013; McGovern 2013:
105
111–139; Bondarenko et al. 2014; Bondarenko, Butovskaya 2019: 21–
81; Berger S. 2015c: 84–102, 143–145, 155–178, 197–212; Mawere,
Mubaya 2016; Longman 2017; Oyeniyi 2022). «Патриотизм, который
не отражен в прошлом, непрочен, потому что нация, в точности как
и индивид, и есть его история. … Каждая ценная идея относительно государства или нации требует знания и понимания ее истории»
(Huizinga 1968b: 105; выделено автором. – Д.Б.). Коллективная память граждан прямо влияет на их национальную идентичность, и ее
«переформатирование», изменение содержащихся в ней исторических акцентов и оценок ведет к изменению идентичности нации
(Stratigoula 2009). Постколониальное государство же имеет обширные возможности для манипулирования исторической памятью
граждан во имя достижения национального единства в ситуации,
когда прежняя, существовавшая при колониализме, «… идентичность становится сомнительной» и вследствие этого «… повышается ценность памяти» (Мегилл 2007: 138; см. также: Megill 1998).
Эти и без того большие возможности становятся еще большими в
тех странах (в частности, африканских), где в последние десятилетия имеет место упадок реальных исторических знаний, компетентности общества в вопросах истории (Ellis 2002: 24–26): чем меньше
люди знают действительные исторические факты, тем легче манипулировать их исторической памятью и сознанием. Но так же, как
и сама нация видится в постколониальных государствах аналогом
«эталонных» европейских наций Нового времени, так и «национально-государственная схема истории, абсолютизирующая политический опыт стран Западной Европы, опыт создания централизованных государств и формирования современных политических наций, была и до сих пор остается наиболее распространенной моделью историописания в жанре легитимирующего метанарратива.
Национально-государственная парадигма придает историописанию
унифицирующий характер в формате биографии особого субъекта – нации-государства, судьба которого становится основным сюжетом исторического нарратива» (Репина 2020а: 31).
Характерен пример постколониальной Иордании, где «новая
[национальная] идентичность и новая национальная культура были… представлены не как новые явления, каковыми они на самом
деле были, но как вечные сущности, которые существовали всегда.
Иорданский народный национализм, как и его постколониальные
106
аналоги в остальных частях Азии и в Африке, был призван интериоризировать новую идентичность и ее культуру без какого-либо
признания их недавней правовой и военной генеалогии. Фактически, иорданский национализм сегодня основан на отрицании этой
генеалогии, а вместо нее он постулирует “национальную” историю,
на протяжении которой иорданская идентичность, как говорят, всегда существовала» (Massad 2001: 276–277; также см.: Nanes 2007).
Однако в некоторых постколониальных странах дискурс национальной истории приходится утверждать в историографии и общественном сознании заново, т.к. прежний постколониальный исторический дискурс оказывается существенным образом отягощенным
негативным наследием колониального исторического нарратива.
Так, в Руанде под жестким контролем государства и строго в рамках концепции, заданной в речах бессменного в постгеноцидный
период президента страны Поля Кагаме (Turner T. 2005), идет активная работа по созданию безальтернативного исторического нарратива, утверждающего положения о единстве народа страны в доколониальный период и вине только колонизаторов в создании
предпосылок геноцида. В рамках этой работы, в частности, дискредитируется колониалистская хамитская теория, подводившая исторический фундамент под в итоге вылившуюся в геноцид 1994 г.
вражду хуту и тутси (Adamczyk 2011: 177–180; Mayersen 2014: 26–
35; Панов 2015: 2: 57).
Там же, где создать представление о целостной истории стран,
обретших свои границы только благодаря колонизаторам или в которых в постколониальный период резко обострились давние внутренние конфликты, до сих пор не удается, как, например, соответственно, в Нигерии (Okorie 2018; Jaja et al. 2019) или Бурунди
(Le Pape 2005: 220–221), существуют «фрагментированная нация и
фрагментированные истории» (Falola, Aderinto 2010: 239–264), этнический национализм успешно конкурирует с национализмом гражданским (Uduma 2013), а появление общенационального лидера
проблематично (Mile, Jeje 2013), хотя и не исключено, как, возможно, показывает пример П. Кагаме в Руанде.
Помимо таких очевидных и универсально распространенных в
мире (Elgenius 2007; Семененко 2013: 289) каналов манипулирования национальной исторической памятью, как система образования, государственные и огосударствленные народные ритуалы и
107
празднества, средства массовой информации, музеи, мемориалы и
памятники (в отношении именно постколониальных стран см., например: Kong, Yeoh 1997; Gaugue 2001; Schulz 2007; Woldemikael
2008; Ting 2009; Bondarenko, Skalník 2010; Harrison, Hughes 2010;
Becker H. 2011: 327–330; 2011b; Becker H., Lentz 2013; Podeh 2011;
Zobler 2011; Chia 2012; Matereke 2012; Basu 2013a; 2013b; Moyo,
Modiba 2013; Guyer 2014; Moyo 2014; Suwignyo 2014; Williams J.H.
2014: 61–77, 153–169; Dahlmanns 2015; Singh A.S. 2016; Arthur
2018: 71–104; Van Beurden 2018; Иванченко 2019; Effiboley 2019;
Spencer N. 2019; Ololajulo 2020), в последние десятилетия все боль-
шее значение в политике памяти постколониальных государств
приобретает, с одной стороны, активная реставрация и музеификация объектов исторического и культурного наследия, а с другой –
вложение в их подачу и интерпретацию нужных государствам сегодня смыслов, зачастую не особенно согласующихся с историческими реалиями (Reed 2004; Landry 2011; Pressley-Sanon 2011; Wynne-
Jones, Walsh 2010; Wynne-Jones 2011; Araujo 2014; Fouéré, Hughes
2015; Sham 2015; De Jorio 2016; Deisser, Njuguna 2016; Apoh et al.
2018; Jeychandran 2018; Lindström 2019; Zukas 2022; др.). К приме-
ру, в целях укрепления национального единства (а также получения доходов от иностранных туристов, в том числе – африканского
происхождения из Нового Света) при подаче памятников, связанных с трансатлантической работорговлей, может всячески акцентироваться негативная роль в ней европейцев, но при этом затушевываться то обстоятельство, что обычно европейцам африканцев из
одного народа продавали в рабство африканцы из другого народа
(Landry 2011; Reed 2012; Araujo 2014): ведь сегодня потомки и тех,
и других – сограждане. Мы лично могли убедиться в этом, посещая
памятники, связанные с историей европейской работорговли, в Бенине и Гане. В Зимбабве же мы увидели, что глорификация эпохи
королевства Мономотапа (1430–1760 гг.) через всяческую популяризацию археологического комплекса Великого Зимбабве, давшего
название постколониальному государству, происходит практически
при игнорировании других, также интересных и по-своему славных, страниц истории страны и ее народов (см.: Thondlana et al.
2021). И т.д. – повторим, что сегодня ангажированная государственной идеологией мемориализация культурного и исторического
наследия стала едва ли не самым активно используемым и эффек-
108
тивным, пусть и дорогостоящим, инструментом политики памяти
правительств постколониальных стран. Как писал по другому конкретному поводу, но о том же самом феномене В.А. Шнирельман
(2016: 104), «во всем этом проявляется конструктивистская деятельность государства, заинтересованного в том или ином видении
истории…». Если в Европе культурное наследие стало инструментом политики национального строительства в XIX в. (Isnart, Testa
2020: 11), то в постколониальных странах оно явственно обрело эту
роль буквально в наше время – примерно с грани тысячелетий.
Манипуляции историей возможны потому, что историческая
(культурная) память – не «дословная цитата», не «слепок» и не
«фотография» подлинной истории. Конструируемое и реконструируемое разнообразными идеологами, с одной стороны, и с каждым
поколением вновь и вновь пропускаемое через фильтр народного,
общественного сознания – с другой стороны, прошлое в итоге причудливо преломляется и даже нередко искажается в нем. Однако в
то же время результат функционирования исторической памяти –
совсем не обязательно неправда, выдумка. Историческая память
способна не быть правдивой в отношении фактов, но порождаемые
ею образы прошлого, культурные мифы о нем могут оказываться
достоверными в смысле отражения общей сути явлений, атмосферы эпохи и представляться убедительными ее носителям, а следовательно, влиять на их мировоззрение и социальное поведение.
Ведь суть вопроса – не в том, «… как прошлое репрезентируется, … а как оно принимается, перерабатывается или отрицается»
(Tamm 2022: 544). С точки зрения социального конструктивизма,
история есть особая часть мира каждой отдельно взятой социокультурной общности, представляющая собой результат социальных
процессов отбора, запоминания и забвения (Tonkin et al. 1989; Fabi-
an 2007; Crownshaw et al. 2014).
История никогда не бывает «нейтральной». «Использование
памяти для [конструирования] идентичности сообщества (от такого маленького, как несколько человек, до такого большого, как
нация) высвечивает саму политическую природу истории и памяти» (Tallentire 2001: 199). Как писал Э.Л. Айерс, «память более
политически заряжена, чем почти все, о чем историки могут сейчас говорить» (Ayers 1995: 6). Таким образом, историческая память не может не играть роль в нациестроительстве (Llobera 1996;
109
Eller 1997; Tzanelli 2008: 71–99; von Beyme 2014: 19–33; Berger S.
2015c; Galaty 2018). В то же время роль исторического прошлого
в постколониальном мире, и в том числе в связи с проблемой формирования наций, не просто велика, но и двояка (Bondarenko,
Butovskaya 2019). Важно не только использование истории и манипулирование ею в различных целях разными акторами, в том
числе (но не исключительно) государством. Реальные исторические факты и процессы объективно способствуют или препятствуют образованию наций, могут воздействовать на направления их
развития в наши дни. Многие проблемы постколониальных обществ уходят корнями в доколониальную и колониальную историю. Также немало проблем возникло на протяжении уже более,
чем полувека их независимой истории. Все они усугубляются сохраняющимся периферийным положением большей части постколониального мира, в особенности Африки, в глобальной мир-системе (Wallerstein 2017).
Д. ЛаКапра пишет об «… основывающей, или основополагающей, травме (founding or foundational trauma); травме, которая не-
сет мощный аффективный заряд и может быть идеологически
трансформирована или переоценена», которая создает тот или иной
народ, порождая его «миф о происхождении» и духовно скрепляя
его воедино, и остается с ним навсегда, давая о себе знать периодическими обострениями (LaCapra 2018: 106). Если основывающий
миф донациональных общностей имел много общего с собственно
мифом, можно даже сказать, был его разновидностью (происхождение народов связывалось с деятельностью первопредков, божеств,
вымышленных героев, с миграциями, которых на самом деле не
могло быть, и т.п.), то основывающий миф наций – в своей основе
исторический. В нем находит выражение осознанное или неосознанное стремление к «детравматизации» – преодолению негативных последствий –травматического исторического опыта (Antze,
Lambek 1996; Рюзен 2005), попытка обернуть его на пользу рождающейся нации, сделав исторической и духовной точкой отсчета
ее существования как социокультурной общности. Основывающий
миф нации историчен в том смысле, что отталкивается от реальных
исторических событий. При этом он упрощает реальную историю,
редуцируя многофакторность ее хода до одного фактора – национального (Bell D. 2003: 74–77; 2008: 151–153). Мифом же его мож-
110
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]