Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Постколониальные нации в историко-культурном контексте
.pdf
с Неолитической революцией, а во-вторых, в основе своей не экономический, а культурный – это процесс обретения культурами общих свойств, причем не обязательно взамен, но часто в дополнение
к имеющимся, в результате межкультурного взаимодействия, все
более интенсифицирующегося по ходу истории и достигающего
апогея в сверхинтенсивной глобализации нашего времени (Бондаренко 2004).
Если глобализация окажется успешным «историческим проектом», то не в виде культурно гомогенной, унитарной «общечеловеческой цивилизации», образовавшейся как простое расширение западной (или любой другой) цивилизации, а также и не как некий
единый вселенский «винегрет» из культурных элементов всех цивилизаций, но только в виде своего рода «федерации цивилизаций» – широких историко-культурных общностей. «Глобализация
культуры не означает, что группы и индивиды становятся культурно идентичными, но скорее она порождает рост новых видов культурного различия во взаимодействии глобального и локального»
(Eriksen T.H. 2001: 306), в том числе локального на уровне национальном (Steger, James 2011). Всемирная культура представляет собой особую «организацию разнообразия, а не воспроизведение
униформности» (Hannerz 1990: 237). Глобализация задает рамки
культурного и социально-политического единства современного
человечества, но эти рамки вполне позволяют внутри них воплощаться множеству локальных моделей, прежде всего, национальногосударственных, поскольку рамки эти весьма широки (Robertson,
Lechner 1985; Meyer 2000). Процессы глобализации и глокализации
все более превращаются в две стороны единого процесса, и «… отныне противопоставление глобального локальному (или множеству
локальностей) становится невозможным и даже не имеет познавательной ценности» (Галибер 2009: 87; выделено автором. – Д.Б.;
также см.: Nustad 2003; Schuerkens 2003; Sassen 2007; в связи с сегодняшней субсахарской Африкой см.: Waller 2013: 108) – речь
должна идти об их не оппозиции, а взаимопроникновении, когда
каждая локальная общность есть своеобразная манифестация глобальности.
В этом суть модерна как глобального явления: охватив весь мир,
он породил множество социокультурно и исторически детерминированных вариантов самого себя, – можно сказать, не просто объе-
41
динил цивилизации в «федерацию», а создал «федерацию локальных цивилизаций модерна». В ней в дальнейшем обретенные глобальные – тоже изначально локальные, т.е. порожденные какой-то
цивилизацией, но со временем ставшие общечеловеческими – культурные черты будут непротиворечиво и не жестко иерархически, а
контекстуально сочетаться с региональными – цивилизационными,
в свою очередь, представляющими единство в многообразии культурных черт обществ каждой цивилизации. Конечно, это потребует – и уже настоятельно требует – изменений в каждой отдельной
культуре, но не ведет к превращению незападных культур в «филиалы» или эрзацы западных, как и к стиранию различий между
культурами и повсеместному переходу к некой обезличенной «общечеловеческой культуре» (Бондаренко 2004; 2005б; Baskin,
Bondarenko 2019; Bondarenko 2009a; 2009b) и «глобальной идентичности» как якобы уничтожающей национальные идентичности, а
не объединяющей их в «федерацию идентичностей» (см.: Нестик,
Журавлев 2018: 96–105, 115–119).
Утверждение подобных взглядов привело к пересмотру в науке
отношений между Западом и (пост)колониальными культурами как
воплощениями «локальных модернов» (local modernities) (Robbins
2001; см. также, например: Ellis, ten Haar 2004; Bhambra 2007b). Колониальные и постколониальные общества – не «недомодернизированные», а модернизированные особым образом (Prakash 2002).
Точнее, множеством особых образов, поскольку разница между
колониальными и постколониальными обществами в разных историко-культурных ареалах мира по своей существенности иногда
может быть сопоставима с их расхождениями с обществами западными. Взгляд на колониальные и постколониальные общества
как на особые формы социокультурной организации, чья уникальность предопределена исторически, очень хорошо совмещается с
концепцией «множественных модернов». Как совершенно правильно пишет в связи с исследованиями Африки П. Скальник,
«десятилетиями в африканистике противопоставлялись традиция
и современность (modernity). Это было и оксиденталистской предвзятостью, и игнорированием способности традиций изменяться,
модернизироваться, даже быть двигателями современности (mo-
dernity)» (Skalník 2011: 143). Само конструирование «традиции» и
«современности» как противостоящих друг другу не-западной и
42
западной общественных моделей ныне видится проявлением не
научного, а политизированного колониалистского мышления,
идущего из эпохи, когда нуждалась в обосновании колониалистская практика (см.: Pels 1997: 176–177).
Однако к настоящему времени анализ колониальных и постколониальных обществ как мира особых модернов, а не арены борьбы архаичной местной «традиции» с единственной возможной западной «современностью» (модерном) стало подходом широко распространенным, возможно, даже господствующим, пусть и не абсолютно, (ср., например: Mami 2011; Caldeira 2016; Bitrus 2017). Так,
как показал Р.А. Палат, длительные попытки рассмотрения социальных перемен в государствах Восточной и Юго-Восточной Азии
как искажения нормативной модели трансформаций, основанной
на европейском, еще точнее – британском, опыте не позволили ученым понять суть процессов становления в них капитализма в последние десятилетия ХХ в. (Palat 2000). «Больше не является удовлетворительным проводить жесткие различения между традицией и
современностью (modernity) и полагать, что первая всегда предшествует второй; они сосуществуют, и именно это их соприсутствие –
то, что приводит к изменению и прогрессу» (Ellis, ten Haar 2004:
189; одно из убедительных подтверждений правильности такого
взгляда конкретным исследованием – взимоотношений государства
и общества в Мозамбике – см.: Bertelsen 2016; также: Bertelsen
2003).
В частности, уже существует обширная литература, посвященная своеобразию модерна стран Азии (см., например: Lau 2002;
Sachsenmaier et al. 2002: 137–164; Masud et al. 2009; Washbrook
2009; Fourie 2010: 8–10; Schmidt V.H. 2011; Dodson, Hatcher 2012;
Tu 2014; Göksel 2016; Lee Y.W. 2020). Среди африканистов, вероят-
но, Дж. и Дж.Л. Комароффы были первыми, объявившими: «Короче говоря, существует много модернов» (Comaroff J., Comaroff J.L.
1993: XI). Этот взгляд был далее развит ими и другими учеными, в
том числе в публикациях, в которых колониальный и постколониальный миры, в особенности Африки (в целом и на уровне отдельных государств), рассматриваются как современные в своем собственном, особом смысле, а иногда и непосредственно в рамках концепции «множественных модернов» (например: De Boeck 1996;
Comaroff J., Comaroff J.L. 1997; Ferguson 1999; Macamo 1999; 2005;
43
Deutsch et al. 2002; Mercer et al. 2003: 429–430; Ellis, ten Haar 2004;
Гевелинг 2009б; Nkwi 2015; Wagner 2015; Palmer 2018a; 2018b;
Bondarenko, Tutorskiy 2020; Бондаренко 2021а; Dunne et al. 2020;
Imafidon 2020). В таком контексте, например, кризис конца ХХ в. в
Африке предстает не «кризисом модерна» в ней как такового, а неудачей попытки насадить на континенте «европейскую капиталистическую логику» – именно европейский вариант модерна
(Skalník 2001: 146–147). «Восток желал модернизации, но на восточный лад, без вестернизации, к которой он психологически не
был готов – и потому, что вестернизация враждебна традиционному обществу, и потому, что в массовом сознании она воспринималась как новое издание колониализма» (Левин 2008: 83). Как сказала нам танзанийская девушка, рассуждая о том, какой она хотела
бы видеть глобализацию, «пусть они (Запад. – Д.Б.) дадут нам свою
экономику, но оставят нам наши канги», т.е. местную культуру:
канга – традиционная для Танзании женская одежда.
В последние годы концепция «множественных модернов» получила развитие и в попытках сравнения незападных версий модерна
не только с эталонной западной моделью, но и между собой (Fourie
2017). Не удивительно, что в контексте теории «множественных
модернов» также уже начинает рассматриваться проблема национализма и формирования наций в западных и незападных обществах
(Assayag 2003; Bastin 2012; Ichijo 2013).
Мы согласны с Э. Фурье, что концепция множественных модернов обладает более высоким объяснительным потенциалом, нежели
альтернативные ей теории, в рамках которых изучается проблема
незападных форм современного общества (Fourie 2010: 10–14). Однако мы солидарны с ней и в том, что из всех них «более правдоподобная альтернатива [концепции] множественных модернов была… предложена ее самым яростным критиком» – Ф.Х. Шмидтом
(Schmidt V.H. 2006a; 2006b). В современную эпоху нет «несовременных» культур. Все общества в современном мире так или иначе
являются обществами модерна, ставшими таковыми вследствие и
внутренней динамики, и все более интенсифицировавшегося с течением Нового времени взаимодействия обществ друг с другом,
осуществлявшегося в том числе в формах колониализма и постколониальной глобализации (Ashcroft 2009). Поэтому Ф.Х. Шмидт
прав, акцентируя внимание на том, что множественные модерны
44
следует понимать не как конгломерат абсолютно несоотносимых
друг с другом, не взаимосвязанных исторически и сущностно феноменов, а как различные «вариации модерна» (varieties-of-modernity)
(Schmidt V.H. 2006a: 3892; 2006b: 88) – глобального типа культуры
Нового времени.
В этой связи имеет смысл также обратить внимание на концепции, рассматривающие Новое время как еще одно Осевое время в
истории человечества, когда, как и в период, впервые названный
Осевым временем К. Ясперсом (800–200 гг. до н.э.) (Ясперс 1991),
произошла смена типа культуры в глобальном масштабе. Одни авторы в духе К. Ясперса видят появление «глобального модерна»
как результат процесса духовно-религиозного (Cousins 1992; Lambert Y. 1999; Swidler, Mojzes 2000, Armstrong 2006), другие – как
итог комплексных социально-экономических и политико-идеологических сдвигов (см., например: Eisenstadt 2002; Assmann 2008; Lan-
don 2010; Thomassen 2010; Bellah 2011; Wittrock 2012; Baskin,
Bondarenko 2014). Важнейшее же различие между Осевым време-
нем и Новым временем заключается в том, что, если в первую из
этих эпох однонаправленные перемены синхронно происходили в
нескольких не связанных (или слабо связанных) друг с другом регионах планеты, то переход к «глобальному модерну» начался в одном историко-культурном ареале – Западной Европе (Baskin,
Bondarenko 2014: 49–86; 2019: 11–14), хотя он был подготовлен
единым ходом истории всего Старого Света (Christian D. 2004:
364–405). Подъем Запада начался с торговой и территориальной
экспансии в XV в., ознаменовавшей начало становления капитализма. Формирование в Западной Европе капиталистических, индустриальных национальных государств к грани XVIII–XIX вв. сделало
ее экспансию еще более мощной, чем в период постфеодальных абсолютистских монархий (Giddens 1990: 62–63), и к концу XIX столетия Запад, по крайней мере, на поверхностном уровне, насадил
свои культуру и ценности по всему миру, создав предпосылки для
сверхинтенсивной глобализации нашего времени.
Таким образом, модерн не синонимичен вестернизации, но
именно Запад на несколько столетий определил социокультурную
повестку для большинства регионов мира. Вероятно, только сегодня мы становимся свидетелями завершения этой тенденции. До
сих пор же западный модерн доминировал в самóм общем дискурсе
45
глобальн
ого модерна как комплекса множественных (локальных –
региональных) модернов. Локальные модерны же, таким образом, –
явление не только нынешней эпохи: культуры различных регионов
мира по-разному реагировали на запущенные «Великими географическими открытиями» европейцев глобальные процессы и вырабатывали собственные версии модерна с самого начала Нового времени (Christian D. 2004: 365).
Сложение, существование и трансформации наций явились не
результатом, а контекстом Нового времени – эпохи модерна.
И столь же неотъемлемой частью контекста этой эпохи стал колониализм (Isin 2012: 566). То есть национализм и колониализм имеют между собой глубинную социоисторическую связь, определяющуюся их эссенциальной значимостью для эпохи модерна, ее культуры в самом широком смысле данного понятия. В силу этого изучение проблемы нации в постколониальных странах приобретает
особую важность для понимания состояния и тенденций трансформаций всего сегодняшнего мира, по утверждению очень многих обществоведов разных специальностей переходящему или даже уже
перешедшему из эпохи модерна в эпоху постмодерна. И в то же
время, вследствие отмеченной выше эссенциальной социоисторической важности явлений нации и колониализма для эпохи модерна, успешное рассмотрение проблемы нации в постколониальном
мире – подчеркнем это еще раз – невозможно вне очень широкого
историко-культурного контекста и в отрыве от оценки процессов,
протекающих в наши дни в не-постколониальных странах и на
уровне всего человечества.
Глава2
КОЛОНИАЛИЗМ–ПОСТКОЛОНИАЛИЗМ–НАЦИИ
Проблема формирования наций в постколониальных обществах – одна из наиболее тесно связанных как с их историческим прошлым с «субъективной» (конструктивистской) и «объективной»
(фактологической) точек зрения, так и с вопросом о существовании
единственного (западного) модерна или множества модернов. Несмотря на сказанное в главе 1, мы согласны с Ш. Айзенштадтом,
что «западные модели модерна... исторически первичны и продолжают быть основной точкой отсчета для других» моделей модерна
по сей день (Eisenstadt 2000: 2–3). Феномены, которые мы называем «нациями» и «национальными государствами», – порождения
западного модерна. Однако правительства большинства постколониальных стран с первых дней независимости провозглашают задачу построения наций в соответствии с этой моделью (Gupta 2007:
274–277), вследствие чего «индивидуальная идентификация на любом уровне ниже национального порицается» (Englebert 2018: 142).
И это притом, что в сложном обществе (а любое современное общество – «многослойное», сложное, как бы «сложность» ни понималась [ср.: Бондаренко 2007; Тишков, Филиппова 2016б]) у каждого индивида есть множество по-разному соотносящихся друг с
другом идентичностей.
Кардинальные различия между ранним Новым временем (XVI–
XVIII вв.) на Западе и Новым временем (XIX–XXI вв.) в Азии и
Африке как историческими ситуациями сами по себе определяют
столь же фундаментальные различия в предпосылках, условиях и
процессах сложения наций в них (Chatterjee P. 1993). Постколониальные общества – уникальное явление всемирной истории. Их появление в середине ХХ в. не явилось результатом многовековых
внутренних социальных процессов, но было непосредственно обусловлено образованием, недолгим (по историческим меркам) существованием и распадом колониальных империй европейских стран.
Безусловно, неправильно сводить все проблемы постколониальных
стран, в том числе проблемы, связанные с формированием наций, к
колониальному наследию (Wiener 2013: 20–29). Однако несомнен-
47
но и то, что в огромной степени и сами постколониальные государства, и их проблемы порождены колониализмом.
Границы колоний отражали, прежде всего, соотношение сил
между державами-метрополиями в том или ином регионе, но не
предшествующий ход его собственной политической, социальной,
экономической и культурной истории. Так, «от структуры и характера различных африканских государств до внутри- и межафриканских отношений, колониальное господство по-разному повлияло на Африку. Учитывая его многообразное воздействие,
можно было бы утверждать, что современная Африка является колониальным творением» (Oyeniyi 2022: 94). Творением колонизаторов является и современная Республика Индия: «… доколониальная Индия была конгломератом региональных государств и
воспринималась как единое целое лишь иностранцами. … Никто,
даже среди наиболее образованных, передовых, дальновидных государственных деятелей и мыслителей не думал категориями единой Индии…» (Ванина 2007: 488; подробно см.: Ramusack 2004).
Так называемое колониальное завоевание Индии в действительности было растянувшимся на целое столетие (с 1757 по 1856 г.)
подчинением множества разрозненных и разнородных политических образований Южной Азии Британской Ост-Индской компанией, в 1858 г. взятых под управление британским правительством, провозгласившим их объединение в вице-королевство – Британскую Индию (Котовский 2004: 167–174).
В пределах той или иной колонии за редкими исключениями насильно объединялось множество народов зачастую с очень отличающимися друг от друга культурами, ранее не образовывавших
региональных политико-экономических систем, находившихся на
разных уровнях социокультурной сложности, иногда даже не знавших о существовании друг друга или бывших историческими врагами. И в то же время не менее часто границы колониальных владений разделяли один народ или рвали исторически сложившиеся региональные системы экономических и культурных связей. Это дополнялось экономической гетерогенностью образовывавшихся колониальных социумов. Насажденные европейцами в различных
сферах элементы капитализма (исключительно ради собственных
интересов, как ориентированные на экспорт в метрополии плантации в сельском хозяйстве и добывающие предприятия в промыш-
48
ленности) ни в Азии, ни в Африке не синтезировались с комплексами докапиталистических черт местных обществ. Даже в самых экономически продвинутых из них капиталистические отношения самостоятельно – в доколониальный период – не возникали (Вебер
1990: 47; Алаев 1999: 19–27), а капитализм, принесенный из метрополий, сохранял в них «очаговость» и «элитность» до конца колониального периода (Алаев 2007: 425).
Вероятно, одной из фундаментальных причин этого было сохранение в очень многих колониальных странах общины как базовой
формы социально-экономической организации (а, например, в субсахарской Африке – и как первоосновы историко-культурной и политической традиции [Бондаренко 2014а]), тогда как для становления капитализма требуется разложение общины, что и происходило в Европе в раннее Новое время в виде огораживания в Англии,
триажа во Франции и т.д. (Neeson 1993; Алаев 2000: 145, 151; Ka-
men 2000: 126–137; Jones P. 2003; Christian D. 2004: 414–418; Goldsmith 2007; Mingay 2014). Большинство национальных государств
Запада Нового времени укреплялось «по мере и за счет ослабления
общинных отношений», что имело не только социально-экономические, но и важные социокультурные последствия, т.к. существенно способствовало индивидуализации общества (Филиппова
2010: 8). Столь же мало и в Азии, и в Африке пересекались автохтонные и возникшие в результате деятельности колонизаторов
секторы общественной жизни, в которых доминировали принципиально разные системы ценностей, – колониальные общества отличались гетерогенностью и в социокультурной сфере. В постколониальных же странах сегодня, в частности, «развитие Африки
должно строиться на независимых национальных государствах,
чей экономический фундамент – доиндустриальное земледелие»
(Hart K. 2011: 13; см. также Cox 2017). Аналогичная ситуация сложилась и в ряде постколониальных государств Азии (Hirschman,
Edwards 2007: 4377–4378).
При этом колонизаторы в одних случаях не захотели, в других –
не смогли уничтожить важнейшие социальные и политические институты автохтонных обществ, чье существование и по сей день
(пусть зачастую и в сильно измененном по сравнению с доколониальными временами виде) во многом определяет специфику – противоречивый характер и во многих случаях невысокие темпы –
49
процесса образования наций в постколониальных странах. К числу
таких институтов в первую очередь относятся уже упоминавшаяся
в этой связи община и так называемые традиционные правители.
Особенно велика роль этих институтов в постколониальной субсахарской Африке. Во многих постколониальных странах, в частности, арабских и африканских, в том или ином виде сохранились
племена и вождества. В подавляющем большинстве постколониальных обществ, как и в доколониальные и колониальные времена,
распространена большая (иначе – расширенная) семья.
В ситуации, когда в рамках одного социума оказались вынуждены сосуществовать институты, порожденные обществами различных социально-экономических и цивилизационных типов, в частности, доиндустриальные и индустриальные, азиатские или африканские и европейские, в колониальных обществах конфликт институтов, затем перешедший в социумы постколониальные, придавал динамизм всему общественному организму (Herskovits 1962:
340–365; Geertz 1963a; Balandier 2004; Ellis, ten Haar 2004; Booth
2007; Hirschman, Edwards 2007; Onoma 2010; Osterhammel 2010;
Young C. 2012; Højbjerg et al. 2013; Gulbrandsen 2014; Shukla 2015;
Kapferer 2018b: 14–15, 97–184, 265–294; Mamdani 2018; Niang 2018;
Njoku C.I., Bondarenko 2018; Peša 2019). «Именно этот чужеродный
элемент, отсутствующий в системе неравенства и господства самогó отдельного общества (всегда являющегося прямым продуктом
своей культуры) и равным образом не существующий при подчинении одного общества другим, когда оба они принадлежат к одному
и тому же типу культуры, придает колониальной ситуации ее особую резкость» (Пирцио-Бироли 2001: 286).
Большинство постколониальных государств унаследовали фундаментальные для колониальных обществ искусственную усложненность социальной системы, экономическую и этнокультурную
неоднородность вместе с колониальными границами. В этой ситуации границы, важность которых для формирования наций неизменно отмечается учеными с момента выхода в свет в 1969 г. известной книги «Этнические группы и границы» под редакцией Ф. Барта
(Barth 1969; см., например: Malešević 2013a), приобретают особенно большое значение. Полисоциумность (включение в пределы одного политического образования нескольких прежде независимых
обществ с сохранением за ними автономии во внутренних делах)
50
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]