Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Постколониальные нации в историко-культурном контексте
.pdf
лежность к общности сограждан занимала бы более высокое место,
чем членство в какой бы то ни было общности, охватывающей
лишь их часть, в том числе в общности этнической (а также региональной, конфессиональной и т.д.).
В предыдущей главе специально обращалось внимание на длительность процесса становления наций в Европе. В большинстве
же постколониальных стран возникла необходимость сформировать гражданские общества, национальные государства и национальные культуры невиданно быстро на основе во многом случайных и разнородных конгломератов культур и социумов. Вопреки
утвердившемуся как минимум со времени Ш.Л. де Монтескьё –
первой половины XVIII в. – и подхваченному колонизаторами
взгляду, «восточные» общества не были «статичными», «неподвижными», «застывшими». Если сравнить, опираясь на накопленные к сегодняшнему дню знания, например, Дайвьет (Вьетнам) в
первый и второй периоды его истории (соответственно 1054–1400
и 1428–1804 гг.), Империю Великих Моголов (на территории современных Индии, Пакистана, Бангладеш и Афганистана) от основания в 1526 г. до середины XVIII в. и с середины XVIII в. до официального прекращения ее существования в 1858 г. и т.д., то станет
очевидным, насколько динамичными могли быть исторические
процессы в экономике, обществе, культуре, политической организации на Востоке. Да и само слияние азиатских и африканских обществ в одну категорию – «восточных» – есть ярчайшее проявление неоправданного европоцентризма: все, что не-Запад, – Восток.
В любой исторический период сущностных различий между, например, Японией и Афганистаном, Индией и странами Африки
южнее Сахары было не меньше, чем между ними и Европой. Но европейское мышление привыкло со времен древности к бинарному
взгляду на мир, в котором есть «мы» и все остальные – однородные
«они», в отношении которых их отличия от «нас» гораздо важнее
различий друг с другом: эллины и варвары в Античности, христиане и не-христиане в Средние века, Запад и Восток в Новое время.
Однако в связи с нашей темой чрезвычайно важно подчеркнуть,
что, хотя доколониальные общества не были статичными, изначальная, внутренняя социокультурная динамика современных постколониальных обществ не вела их в направлении гражданского
общества и нации европейского типа: многое из упомянутого выше
61
в связи со становлением наций в Европе, например, секулярность
сознания широких слоев общества, не было характерно для вновь
образовывавшихся государств в Азии и Африке. В контексте вопроса построения наций и национальных государств это обстоятельство, помимо многих прочих, порождает важную проблему отношения к историческому прошлому и культурному наследию: как
пройти между сциллой и хорибдой сохранения уважения к ним, исходя из аксиомы «без прошлого нет будущего», с одной стороны, и
все же движения в направлении нации – с другой. Этим вопросом
не могут не быть озабочены и государства, и общества, в первую
очередь, в лице представителей своих интеллектуальных слоев
(см. в связи с арабскими странами: Сагадеев 1991; в связи со странами Тропической Африки: Falola, Fleming 2005: 1583).
Не случайно, ведя речь о субсахарской Африке, Б. Дэвидсон
назвал вынужденное построение национального государства «бременем черного человека» (Davidson 1992). В наши дни немало постколониальных государств все еще нащупывают путь к обретению внутренней органичности, социокультурной, национальной,
политической цельности. Наличие «государств-в-государстве» характерно для многих из них (Kingston, Spears 2004). В результате,
например, по утверждению нигерийского ученого, государство
«настаивает на том, чтобы мы все были известны только как нигерийцы и назывались только так», но «концепт “нигериец” представляет анонимную личность, которая, как предполагалось, должна была выкристаллизоваться из множества этнических групп, населяющих территорию, которую чужаки-британцы (игнорируя местные народы) нарекли “Нигерией”» (Ogundowole 2004: 154, 155;
см. также: Oni, Adebisi 2021: 100, 104). Т. Фалола и М.М. Хитон утверждают, что «развитие паннигерийской идентичности» началось
еще в колониальный период – в 1930-е гг. (Falola, Heaton 2008:
137–141). Однако и в наши дни, более шести десятилетий спустя
после ухода колонизаторов, Нигерию нельзя назвать национальным
государством в европейском смысле этого понятия, а нигерийская
национальная идентичность постоянно подвергается испытаниям
на жизнеспособность, сталкиваясь с мощными этническими, трибальными и региональными идентичностями граждан (Ifeka 2012;
Ogundamisi 2015; Кавыкин 2017; Onwuegbuchulam, Mtshali 2017;
Campbell J. 2020; Falola 2021; Oni, Adebisi 2021). Нигерийские уче-
62
ные Э.О. Они и О.Т. Фалуйи пишут о «коллапсе общественного договора» между государством и народом в Нигерии (Oni, Faluyi
2020; см. фактически то же о всей Тропической Африке:
Animashaun 2009), а их соотечественник и коллега Дж. Цааиор без
обиняков утверждает: «Ясно, что нигерийская нация является мифом, когда она подвергается рассмотрению с позиций нормативных принципов и определяющих свойств нации» (Tsaaior 2012: 82).
Причем при колоссальных проблемах с построением национальной идентичности на внутригосударственном уровне – взаимоотношений сограждан-носителей разных этнических, религиозных и региональных идентичностей, вступая в контакт с внешним миром,
нигерийцы обнаруживают черты нации, доминирующие над этническими: так, исследование проживающих по обе стороны нигерийско-нигерской границы хауса уже на грани 1980-х – 1990-х гг.
показало, что разделяющее их гражданство Нигерии или Нигера
для большинства этих людей значимее единой для них этничности
(Miles, Rochefort 1991). Наши наблюдения за нигерийскими и бенинскими йоруба в 2000-е гг. говорят о том же (см. также: Kehinde
2010). Такая ситуация характерна не только для Нигерии. Например, Л.М. Маклин зафиксировала ее, сравнивая современные деревни акан в бывшей британской Гане и в прошлом французском
Кот-д’Ивуаре (MacLean 2010). К. Янг в русле теории М. Биллига
(Billig 1995) назвал территориальный (связанный с определенным
государством) национализм, возникающий в Африке, «банальным» – «прижившимся на подсознательном уровне» (Young C.
2004: 16). Национальная идентичность действительно возникла в
Африке в унаследованных от колонизаторов границах государств,
переплетаясь с другими формами идентичности, включая этническую (на примере стран Восточной Африки см.: Khadiagala 2010;
Гвинеи: McGovern 2013). Особенно ярко это проявляется в ситуации, когда государственные институты оказываются практически
разрушенными, но граждане сохраняют приверженность своей
стране. Так было, в частности, в Заире/Демократической Республике Конго в конце ХХ – начале ХХI вв. – в период глубочайшего политического кризиса, включившего в себя две гражданские войны
(Weiss, Carayannis 2005: 135). Другая ситуация, когда наличие национальной идентичности в африканских государствах проявляется
наглядно, связана с обожаемым повсеместно на континенте футбо-
63
лом: все страстно болеют за сборные своих стран, а их звезд обожают, независимо от их и своего этнического происхождения (см., например: Onwumechili, Akindes 2014; Depetris-Chauvin et al. 2020).
«… национальные идентичности не заменили этнические идентичности или сделали их устаревшими; наоборот, они часто предполагают их как составляющие национальной идентичности. Этническая и национальная идентичности воспринимаются и воплощаются в большей части Африки не как взаимоисключающие, а как взаимодополняющие» (Knörr et al. 2008: 32).
Элементы противопоставления себя как общности («Я») тем,
кто в эту общность не входит («Другие»), в пределах современных
государственных границ на уровне сознания широких масс населения прослеживаются уже в поздний колониальный период, т.е. еще
в границах колоний, а не независимых государств, особенно в Азии
и Северной Африке, но также в Африке южнее Сахары (Keese
2010: 12–13). Все же более полувека колониализма было достаточным сроком, чтобы сменились поколения, и для новых поколений
границы между колониями даже одной метрополии с рождения
стали значимыми определителями социокультурных общностей.
Собственно говоря, на эти элементы массового сознания во многом
и опирались национально-освободительные движения. При этом,
что важно для нашего анализа, приходившее ощущение себя как
членов общности в границах колонии не вступало в сознании людей в противоречие с их этнокультурными идентичностями
(на примере Того см.: Lawrance 2007: 121–178), которые за очень
редкими исключениями (Лесото, Эсватини) никогда не совпадали с
границами колоний, будучи или ýже их (когда в границах колонии
проживало более одной численно заметной этнокультурной общности), или шире (когда народ оказывался расселенным в более, чем
одной колонии), или – очень часто – и ýже, и шире одновременно.
Таким образом, специфика постколониальных обществ и государств предопределена исторически – является следствием особого
пути их формирования (см. также, например: Herskovits 1962;
Wallerstein 1966; Balandier 1970; Gledhill 1994: 94–122; Herbst 2000;
Mbembe 2005; Akol 2006; Bhambra 2007a; Mamdani 2018; Njoku C.I.,
Bondarenko 2018; Oyeniyi 2022). Большинство из них начало скла-
дываться в колониальный период, а потому воспроизводило форму
политических институтов и правовые нормы Запада Нового време-
64
ни (см., например, детальное исследование становления нации в
связи с утверждением в колониальный период и развитием в эпоху
независимости европейских институтов в Иордании: Massad 2001).
«Непосредственным следствием колониализма был его вклад в
универсализацию европейской концепции государства» (Osterhammel 2010: 67). И этой концепцией, универсализированной европейским империализмом совместно с национально-освободительным движением, была концепция национального государства
(Chakrabarty D. 1992: 19). Уточним: европейской концепции государства той эпохи – промышленного капитализма, культурного национализма и политической демократии, буквально накануне начала деколонизации сражавшейся и восторжествовавшей на Западе
над тоталитарными режимами стран Оси во Второй мировой войне.
Вследствие этого, а также изменения общественного мнения в метрополиях в сторону необходимости более гуманного управления
колониями и, конечно, роста национально-освободительных движений (Никитин 2005: 273–274; Ibhawoh 2007; Cooper 2012: 39–43),
уже во время Второй мировой войны и тем более вскоре после ее
окончания Франция и Великобритания – одновременно обладатели
крупнейших колониальных империй и державы-победители – стали
учреждать в пока еще остававшихся под их властью странах парламенты и муниципальные советы с рекрутированием в них депутатов на демократических принципах (подробно в отношении Африки см.: Садовская 2004б: 66–70; 2009: 242–253; Iliffe 2007: 242–244;
Cooper 2012: 43–57).
Поэтому после получения колониальными странами независимости «в политическом отношении речь шла о парламентаризме,
который подражал европейским образцам… Но в Европе базисом
парламентаризма была социальная структура с исторически сложившимися отношениями свободного найма рабочей силы и предпринимательства, с тред-юнионами и бюрократией современного
типа (административной, судебной и т.д.), с развитыми политическими партиями и развитой прессой» (Субботин 1992: 230). В постколониальных же странах таких условий на момент провозглашения независимости чаще всего не было. В колониальное время дозволенные метрополиями партии формировались на этнической или
конфессиональной основе, выборы в созданные ими представительские институты превращались в способ выражения лояльности
65
представителям традиционной и новообразовавшейся, часто в виде
псевдотрадиционной, элиты и т.п. (на примере Уганды см.: Никитин 1995). «Формальное провозглашение народного суверенитета
накануне независимости не меняло сути дела» (Субботин 1992:
230; см. также: Young C. 2012: 41). Первые лидеры независимых
государств, приходившие к власти благодаря соблюдению демократических процедур, чувстовали, что однажды эти процедуры
могут принести успех не им, а кому-то другому, и во многих странах, опираясь не на элементы демократической политической системы, но на в целом авторитарное наследие колониальных режимов, быстро переписывали первоначальные демократические конституции (Mbondenyi, Ojienda 2013: 3–5) и осуществляли переход к
однопартийности (Goswami et al. 2016: 1579).
Подобные действия были призваны обеспечивать и прикрывать
режим их личной власти, используя тот факт, что «широким массам населения современные государственные структуры представлялись чуждым, навязанным извне элементом, наследием колониализма» (Кемарский 1994: 144). И этот переход сопровождался
идеологическими кампаниями по обоснованию необходимости
концентрации власти в одних руках во имя более успешного построения нации (Mkandawire 2001: 23; Schneider 2006: 112–113).
В тот период «идеи о специфически-африканских формах демократии часто использовались для оправдания по сути авторитарных
режимов» (Taylor I. 2018: 95). Характерно, что такое направление
развития оказалось в равной мере свойственным государствам и
прозападным, и декларировавшим цель построения социализма.
Между странами так называемой капиталистической и социалистической ориентации «… существовало меньше различий, чем это
пытались представить теория или пропаганда. В терминах функционирующих политических структур большинство государств были
либо однопартийными (de jure или de facto) государствами, либо
военными диктатурами» (Валлерстайн 2020: 148–149). Как констатировал П. Шабаль, «предполагавшиеся демократические и плюралистические органы политического представительства, установленные в большинстве африканских стран при получении независимости, быстро уступили дорогу однопартийному государству – в развитие единой, не плюралистической политической логики. … Африканизация политики, таким образом, повлекла за собой преобла-
66
дающее господство системы политики, которая имела мало отношения к [системе,] определявшейся официальным конституционным строем. Однопартийное государство было, таким образом, ничем иным, как логической эволюцией изменения формы политической структуры, унаследованной при получении независимости»
(Chabal 2001: 42, 43; см. также: Chatterjee P. 1986; Le Vine 1997;
McLeod J. 2000: 104–107; Eckert 2007; Pesek 2011: 56–59; Momoh,
Akhaine 2017: 7–10; о воспроизведении победившим национально-
освободительным движением колониальной политической логики в
постколониальном государстве за пределами субсахарской Африки – в Алжире – см.: McDougall 2007).
В Африке южнее Сахары ученые выделяют три волны демократизации: первую волну конца колониального и начала постколониального периода, о которой только что шла речь, вторую волну, менее мощную – охватившую гораздо меньше стран, во второй половине 1970-х гг. и третью волну в 1990-е гг. Особенно
мощной оказалась третья волна: «в 1990-е гг. универсальный дискурс прав человека заменил идеологию освобождения и национализм...» (Sichone 2011: 119). С одной стороны, необходимо отметить, что «… со времени третьей волны демократизации требование демократического правления в целом направлялось снизу при
интенсифицировавшихся участии граждан в выборах, требованиях верховенства закона и ответственности правящих институтов»
(Anyorikeya 2017: 73). С другой стороны, не менее важно подчеркнуть, что три волны демократизации не привели к укоренению принципов демократии в африканских странах, т.к. все три
волны объединяло то, что они накатывали в условиях отсутствия
у широких масс населения демократической политической культуры (Гевелинг 2009в: 365–367; Денисова 2016а: 455–456). «Гибридные режимы поздней третьей волны демократии открывают
новые возможности для изучения партийного развития и институционального строительства, – пишет А. ЛеБас. – Демократизация
в этих режимах, – продолжает она, – вероятно, будет и более затяжной, и более конфликтной, чем согласованные переходы, которые отличали [примеры] демократизации ранней третьей волны
в Латинской Америке и Южной Европе. Поэтому мы должны
быть осторожны, слишком веря в способность повторных выборов и “либерализации результатов выборов” порождать демокра-
67
тию. В странах Африки к югу от Сахары солнечная завеса, которой сопровождались учредительные выборы и ротация на выборах, часто, поднимаясь, позволяла выявить относительно небольшие изменения в статус-кво» (LeBas 2011: 261).
Ныне некоторые ученые пишут об «откате демократии» в Африке (например: Mişcoiu et al. 2015), о «нелиберальном строительстве
государства» в странах континента, в особенности переживших вооруженные конфликты – Анголе, Руанде и др. (Jones W. et al. 2013).
Более того, как показали исследования К. ван Хам и С.И. Линдберга, в Африке демократизация привела к дальнейшей интенсификации неопатримониальных (клановых) связей как важнейшего ресурса для проникновения в органы государственной власти и к росту предвыборной коррупции, иначе говоря – покупки голосов избирателей (Lindberg 2003; van Ham, Lindberg 2015; см. также: Денисова 2016а: 464–465; на примере Малави: Brown S. 2008; Мадагаскара: Шленская 2022в). Не сдает позиций и этнический фаворитизм –
безусловное предпочтение избирателями кандидата-выходца из их
народа (см, например, в связи с президентскими выборами 2017 г. в
Кении: Piotrowska 2019). Противовесом же электоральной демократии оказалось усиление во многих странах президентской власти
(Shugart 1999) вплоть до ставшего распространенным изменения
конституций ради предоставления главам государств возможности
фактически пожизненно продлевать сроки своих полномочий (Денисова 2016а: 555–565; Rupiya 2019).
Как подчеркивает М. Мамдани, когда пишет о неудачах попыток демократизации в постколониальной Африке, подлинная демократизация обществ и государств континента возможна только, если она перестанет являться поверхностной – не будет осуществляться лишь на уровне городских слоев населения и центральных
институтов власти, а охватит широчайший пласт деревенских жителей и преобразит систему управления на низовом, местном уровне (Mamdani 2018: 285–301). Симптоматично, что некоторые ученые предлагают перенести центр тяжести при анализе процессов в
современной Африке с демократизации на проблемы политической
ответственности и развития (Chabal 2013; MacWilliam 2018). Тем
не менее, в отношении многих африканских стран сегодня неверно
было бы утверждать, что в них вообще нет никакой демократии, а
есть только ее профанация и обман народов. Вряд ли можно в пол-
68
ной мере согласиться с Т.С. Денисовой (2016а: 470), что «… ожидания, связанные с якобы начавшейся в Африке в конце ХХ в. демократизацией, … оказались необоснованными». При всех трудностях демократизации ныне значительная часть африканских государств реально гораздо более демократична, чем была, скажем,
тридцать лет назад (см., например, подробное исследование о выборах в Африке: Miezah 2018; а также: Rupiya, Santos 2019; Шубин
2020). Уже само формальное существование демократических политических моделей, институтов и процедур дает государствам и
обществам больше шансов на настоящую демократизацию, чем их
отсутствие.
В этой связи особенно показательно то, о чем писалось выше, –
как быстро после получения африканскими странами независимости учрежденные в поздний колониальный период демократические политические институты оказались абсорбированными и перекодированными установившимися в них однопартийными авторитарными и попросту диктаторскими режимами. Копируя – добровольно или под давлением извне – форму этих институтов, постколониальное государство не может автоматически усвоить присущего ей содержания, вложенного правовым гражданским обществом,
ставшим основой модерна на Западе, но не в Азии или Африке (Зубов 1991; Skinner E.P. 1998; Pritchett et al. 2010; Бондаренко 2012).
Причем на уровне местных органов власти это проявляется еще
сильнее, чем на уровне органов власти национальных (Højbjerg et
al. 2013; Knörr, Schroven 2019), поскольку на низовом, глубинном
уровне автохтонные отношения власти и властвования получают
максимально сильную подпитку от автохтонных же социальных
ценностей и институтов. На Западе гражданское общество самостоятельно сложилось в раннее Новое время (оно же для Европы –
эпоха становления капитализма) на основе богатого наследия классической греко-римской Античности, а отчасти – и кельтско-германского мира поздней древности и раннего Средневековья (Павленко 1997: 122–123; Пахомов и др. 1998: 87–89; Гуревич 2015: 50–
140, 384–390; Lamb 2016), наследия вольных городов и городских
коммун Средневековья (Тушина 1999) и эволюционировавшего
учения западного христианства. У мира за пределами Запада такого
наследия нет. Именно это имеет в виду Т. Фалола, когда пишет, в
частности, о Нигерии, что «в нигерийском государстве, которое яв-
69
ляется колониальным конструктом и проектом модерна (modern
project), модерн (modernity) – иллюзия. Колониализм, который соз-
дал Нигерию как политическую и социоэкономическую единицу, –
продукт европейского модерна (modernity) в сочетании с глобаль-
ным устремлением Европы распространять свою версию модерна
(modernity)» (Falola 2021: 29). В этом же суть концепции «ризомного государства» (l’État rhizome) Ж.-Ф. Байяра (Bayard 1989): после
получения независимости современные западные по происхождению политические институты постколониальных, в частности африканских, государств стали проникаться укорененными в них с
доколониальных времен дискурсами власти и властвования. (На
примере Руанды в преддверии геноцида 1994 г. см.: Taylor C.
2012. Примечательна и попытка Дж. Бейкер опереться на концепцию Ж.-Ф. Байяра при изучении неафриканского постколониального государства – Индонезии [Baker 2015]). Идеология и практика
строительства наций и национальных государств стала во многих
постколониальных странах контекстом, в котором трансформируются, но не исчезают и не подавляются новыми дискурсами прежние дискурсы власти (Maddox, Giblin 2005: 2–9).
Ввиду специфики пути формирования и развития большинства
современных африканских и ряда азиатских государств в колониальный период, наиважнейшей особенностью процесса образования наций, как и всех прочих существенных аспектов модернизации, в них стала изначально ведущая роль государства. В предыдущей фразе особенно важно слово «изначально». Ведь и в Европе
«нации … формируются только в Новое время, будучи во многом
созданными политикой централизации и меркантилизма абсолютных монархий» XVI–XVIII вв., о чем писали такие классики темы,
как Э. Геллнер, М. Хрох, Ю. Хабермас, Э. Хобсбаум (Ивонин 2012:
242; см. также: Ле Маршан 1989; Ноженко 2007: 10; Malešević,
Haugaard 2007: 123–186; Mişcoiu 2010: 13–70), а О. Шпенглер выра-
зил эту мысль утверждением о том, что при абсолютизме «… государственная идея окончательно возвышается над сословиями, чтобы заменить их понятием нации» (Шпенглер 1998: 407; выделено
автором. – Д.Б.). Фактически в этом же направлении мыслит и выдающийся современный исследователь абсолютизма П. Андерсон
(2010), утверждающий, что появление национальных государств
явилось непреднамеренным следствием попыток абсолютистских
70
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]