Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Постколониальные нации в историко-культурном контексте
.pdf
английски, intellectuels по-французски, intellektuella по-шведски,
Intellektuelle по-немецки, intellettuali по-итальянски… Поэтому так
поразительно духовно и социально сходны интеллигенция колониальных и постколониальных стран и русская интеллигенция. Эта
социальная группа выступает как естественный агент гражданского
самосознания, наиболее близкого западному национальному самосознанию классической для наций Европы, а также Северной Америки и других европеизированных регионов поры – конца XVIII –
последних десятилетий ХХ вв.
Естественный и необходимый для интеллигенции западный
ингредиент ее культуры, или субкультуры, плохо согласуется с
культурными нормами остальной части населения, а также не соответствует нормам, открыто или имплицитно утверждаемым авторитарным или тоталитарным государством. Так что интеллигенцию точнее определять не просто как социальный, а как социокультурный общественный слой. Получается, что интеллигенция
маргинальна неизбежно: она есть там, где нет демократического
гражданского общества, которому она ментально и социально
конгруэнтна, а там, где такое общество появляется, в том числе в
некоторых постколониальных странах – во многом благодаря усилиям интеллигенции (в отношении постколониальной Африки в
целом см.: Mkandawire 2001: 24–27; в отношении Кабо-Верде:
Klima 2010), в условиях ментальной и социальной конгруэнтности
ему интеллигенция как особая категория просто не существует –
там есть не интеллигенты, а интеллектуалы; там нет социокультурного разрыва между людьми умственного и творческого труда
и остальными гражданами. Трагедия интеллигенции заключается
не только в том, что ради выживания, иногда в прямом смысле
слова – физического выживания, она вынуждена приспосабливаться к категорически чуждой ей идеологии авторитарных и тоталитарных государств, но и в том, что она вынуждена служить
неблизкому ей недемократическому государству: ведь при авторитарном или тоталитарном строе «интеллигент практически не
имеет возможности самореализоваться вне государства» (Мирзеханов 2001: 37) в общественной сфере, как, впрочем, и кто-либо
другой. Это порождает у интеллигенции непреодолимый соблазн
влиться во власть, и в этом ее порыве трудно разделить мессианское желание облагодетельствовать народ, преобразовав власть на
141
основе убежденности в истинности своего просвещенного взгляда
на нее, и готовность идти на идейный компромисс с властью ради
собственного благополучия.
Вопреки утверждениям некоторых исследователей (например:
Катагощина 1994б: 125; Ibhawoh 2013), интеллигенция не только не
«универсальна», но и не «космополитична». Напротив, интеллигенция стремится изменить к лучшему прежде всего жизнь народа своей страны, призывает к его сплочению в нацию, но вокруг ценностей демократического гражданского общества, а не авторитарной
власти. В колониальных и постколониальных странах Азии и Африки, при всех несовпадениях в условиях своего возникновения –
различиях между предколониальными обществами Азии и Африки,
в политике колонизаторов в них (ср.: Следзевский 1988; Косач
2005), – повсеместно именно национальная идея становилась центральной в мировоззрении интеллигенции, как ранее – в общественно-политических взглядах интеллигенции периода становления
наций в Европе. Двусторонняя связь с процессом формирования
наций появления интеллигенции как выразителя идей гражданского общества, национальных культуры и государства логична и очевидна (Mkandawire 2001: 12–15; Sdvižkov 2006: 227–230; Falola,
Agbo 2018b: 623–629).
Просто интеллигенция видит идеальный мир как социально-политически гомогенный (состоящий из сущностно одинаковых, сложенных по единым, единственно достойным современного свободного человека, западным образцам демократических гражданских
обществ), но неоднородный культурно, «этнографически» (а своеобразие культуры определяет для нее особость каждой нации). Это
проявилось уже в период национально-освободительной борьбы,
идеологи которой формулировали понятия нации и национального
государства в отношении народов колониальных стран по прямой
аналогии с тем, как определяли свои нации и национальные государства в метрополиях (Skinner E.P. 1998: 18–19; Majumder 2007:
112; см., например, в отношении Индии: Ramusack 2004: 208–209;
Сафронова 2019; Алжира и других стран Северной Африки: Ma-
jumder 2007: 141–142; Boserup 2012; Мохов 2016; Орлов 2019б:
597–598, 603–604; субсахарской Африки: Hunt Davis 2005: 291–294;
в частности, Сенегала: Ogundowole 2005: 151–152; Нигерии: Iliffe
2007: 241–242; Мадагаскара: Ralaimihoatra 1976: 250–251). «В са-
142
мом деле, разве не является одним из важнейших националистических требований приобщение к тем формам, которыми уже обладают наиболее привилегированные страны?», – задавал вопрос, обращаясь к читателям одного из своих трудов И. Валлерстайн (2020:
127). Показательно для общей логики этого явления то, что и африкано-американский национализм в США «… имел тенденцию принимать форму инверсии основополагающей мифологии белого национализма» (Gledhill 1994: 162). «Модель нации-государства, выработанная интеллектуалами, не оставляет… массам выбора, кроме
подчинения намеченному проекту» (Мирзеханов 2001: 18). То есть
интеллигенции, в том числе постколониальной, мир представляется
как совокупность гражданских наций – единых по социально-политической модели, но различных культурно. Ведь именно особой целостной культурной общностью видится в своей основе нация последователям ее классической новоевропейской концепции, к числу которых и относится интеллигенция, чья «… основная общественно-политическая функция… заключается в том, что она участвует в строительстве национального государства» (Катагощина
1991: 224).
И это вело к тому, что в идеологиях национально-освободительных движений и в период борьбы за независимость, и когда потребовалось формулировать идеологии добившихся независимости государств западные концепты нации и модернизации эклектично сочетались с попытками многих идеологов одновременно апеллировать к своеобразию местных культур и социумов, их традициям и
фундаментальным ценностям (см., например: Винокуров 1986; Кочакова 1993: 8; Бочаров 1995: 86–88; Massad 2001: 5–8; Vaughan
2006: 178–179; Majumder 2007: 200–202; Сафронова, Бектимирова
2019: 498–499). Обычно об интеллигенции пишут как о посреднике
между западной и незападными культурами, как о мосте между ними (например: Катагощина 1994а; Falola, Heaton 2008: 129–130). Но
надо понимать, что интеллигенция обычно видит свою роль не как
равноудаленного от Запада и не-Запада бесстрастного «проводника» культурных и общественно-политических норм в обоих направлениях. Ее волнует судьба своего незападного общества, и свою
миссию она видит прежде всего в том, чтобы утвердить в нем западные ценности и институты, при этом по возможности сохранив
местную культуру.
143
Интеллигент – не просто человек умственного труда или творческой профессии. Этот формальный признак не делает человека интеллигентом. Он сам есть следствие того, что может сделать человека интеллигентом на самом деле, – получение им новоевропейского по происхождению основанного на гражданских ценностях и
естественнонаучной картине мира образования, особенно высшего
образования. Историческая и сущностная связь самого появления и
существования феномена интеллигенции с секулярным образованием несомненна (Sdvižkov 2006: 221–224). В незападном мире немало тех, кто вместе с западным образованием усвоил стоящие за
ним мировоззрение, систему ценностей. В то же время не каждый
обладатель университетского диплома в незападной стране может
быть назван интеллигентом. Эти люди – образованные, но не интеллигенты. Незападные общества XX–XXI вв. знают много примеров традиционалистски ориентированных людей и целых социальных групп с европейским по характеру образованием. Вряд ли
можно назвать интеллигентом человека, который, получив западное по содержанию образование, пришел к убежденности в полной
неприемлемости, по крайней мере, для его родного общества, западных ценностей и выступает, допустим, за тотальное утверждение в его стране норм ислама во всех сферах общественной и частной жизни.
За исключением тех стран Азии и Северной Африки (например,
Египта [Черновская 1979; Москалец 2021]), у которых издавна были глубокие связи с Европой и куда вследствие этого европейские
ценности проникли, в том числе через сферу образования, раньше,
интеллигенцию в большинстве стран афро-азиатского мира породил колониализм (см. на примере Нигерии: Катагощина 1977;
Ibhawoh 2008: 1177–1183; Мали: Новиков, Урсу 1994: 106–108;
субсахарской Африки в целом: Falola, Agbo 2018b; стран Магриба:
Осипова 2004; Миронова 2005: 12–15). Вынужденные создавать ради достижения большей эффективности управления и эксплуатации лояльные местные элиты, колонизаторы не только (а нередко и
не столько) преобразовывали в них элиты доколониальные – «вождей», «королей», «эмиров», но и, в том числе на их же основе, порождали соверешенно новые по сути социальные группы. Одной из
таких групп и стала интеллигенция – люди, которых поначалу христианские миссионеры, а затем – и колониальная администрация
144
обучали и воспитывали для того, чтобы они могли выполнять различные задачи, требовавшие образования: от преподавания в местных школах до работы в институтах колониального управления
(см., например: Oliver R., Atmore 1994: 164–169; Pawliková-
Vilhanová 2007; Балезин 2008: 105–118, 166–175; 2015: 31–48, 141–
166; Bryant 2018; Falola, Agbo 2018a: 95; Алаев 2019: 336–338).
С появлением же в колониальных странах местных уроженцеввыпускников западных университетов и тем более с развитием системы высшего секулярного образования в самих незападных странах, предпосылкой чего, в свою очередь, была урбанизация, чрезвычайно интенсивно протекавшая в очень многих колониальных
странах (Ibhawoh 2013), происходит формирование высшего слоя
интеллигенции, сыгравшего особенно большую роль в национально-освободительном движении (Катагощина 1991: 7–53; 2016: 177–
184). По выражению историка Р.У. Джулая, «образованный африканец был родителем независимого африканца» (цит. по: Hunt
Davis 2005: 292). М.Дж. Херсковиц прямо связывал скорость развития идей национализма и получения независимости африканскими
колониями со степенью доступности в них для автохтонного населения среднего и высшего образования (Herskovits 1962: 298–339).
Как обобщил Л.Б. Алаев (2019: 338), «… раз вы ввели современную
систему образования в страну, обладающую собственной интеллектуальной традицией (а может быть, в любую страну, даже и не обладающую традицией), вы не сможете воспрепятствовать тому, что
в ней возникнет националистически ориентрованная интеллигенция, которая начнет бороться с вашей властью». В то же время еще
Ф. Фанон писал о том, что интеллигенция колониальных стран способна не только возглавлять движение за независимость, но и солидаризироваться с ментально близким ей средним классом метрополий, одновременно проявляя отчужденность от широких народных
масс ввиду расхождения своих и их интересов, что проявляется, когда в результате деколонизации она приходит к власти (см.: Алексеева 1979: 86–89; McLeod J. 2000: 84–85, 89–90). В этом проявляется отмеченная выше фундаментальная черта интеллигенции – ее
социокультурная оторванность от широких народных масс, маргинальность по отношению к ним.
В результате интеллигенция сталкивается с неприятием своих
общественных и политических взглядов не только колониальным и
145
постколониальным государством, но и «простым народом» (Куббель 1988: 210–211). Лучше, чем в любом научном труде, это показано в художественном произведении – в романе классика нигерийской и мировой литературы Чинуа Ачебе «Человек из народа»
(A Man of the People; русский перевод см.: Ачебе 1969). В этом призведении – два главных персонажа: государственный чиновник,
бюрократ – министр-казнокрад, приезжающий в родную деревню
и, подчеркивая, что он плоть от плоти простого народа, обещающий провести в ней водопровод, если бывшие односельчане поддержат его на выборах, и молодой интеллигент – школьный учитель в этой же деревне, также ее уроженец. Учитель пытается объяснить жителям деревни, что министр – попросту высокопоставленный вор, который хочет во имя достижения личных карьерных
целей облагодетельствовать их на деньги, украденные из казны, т.е.
у них же – у нигерийского народа, частью которого они сами являются. Но люди рукоплещут министру и совершенно не понимают
гражданскую позицию учителя. Даже любимая девушка бросает
его, обвиняя в готовности из-за каких-то странных принципов оставить деревню без водопровода. Весь социальный смысл романа заключен в его названии: и министр, и учитель – люди из народа,
уроженцы деревни, в детстве и юности ничем не отличавшиеся от
тех односельчан, кто стал обычными крестьянами. Но в названии –
единственное число: не «Люди из народа», а «Человек из народа».
Так кто же имеется в виду, кто на самом деле «человек из народа»:
ворующий у народа, но им же обожаемый и являющийся объектом
гордости деревни циничный бюрократ или видящий светлое будущее народа в утверждении ценностей гражданского общества и построении демократической нации, искренне переживающий за народ, но совершенно не понимаемый им интеллигент? По-настоящему крупный писатель, Ачебе не дает прямого ответа на этот вопрос, но позволяет каждому читателю задуматься и ответить на него самому.
Роман был впервые опубликован на заре независимости Нигерии – в 1966 г. Пятнадцать лет спустя А. Тиджжани писал, а еще
через двадцать О. Игвара процитировала его: в Нигерии «политический лидер хорош, только если он в состоянии патронировать членов своей семьи в ущерб другим семьям; способствовать достижению целей своего племени в ущерб нации и, если потребуется, за-
146
щищать злодеяния брата в ущерб справедливости» (Tijjani 1981:
XIX; Igwara 2001: 87). И все же положение дел не радикально, но
меняется, и не только в Нигерии, но и в других постколониальных
государствах. Институты гражданского общества, в которых может
находить самовыражение интеллигенция, пусть небыстро и противоречиво, развиваются в подавляющем большинстве постколониальных стран. Однако, хотя многие в прошлом колониальные страны и целые регионы по сей день (пусть в целом в меньшей мере,
чем в первые десятилетия независимости) отличает «конфликтнокризисное развитие властных отношений» (Гевелинг 2009а), ситуация в них не стала революционной – когда власть продолжала бы
считать, что народ ее легитимизирует в соответствии с традиционной для него картиной мира, но на самом деле эта картина изменилась бы, в ней существующая власть утратила бы положение «само
собой разумеющейся», и народ был бы готов прислушаться к интеллигенции.
Неконгруэнтность интеллигенции политическому строю в любом случае будет сохраняться, покуда строй будет оставаться авторитарным – в силу отмеченной выше самой природы интеллигенции как социального слоя. Более того, интеллигенция не может
«победить», потому что, с одной стороны, она является адептом вестернизации, но с другой – вестернизация как прямой перенос комплекса западных ценностей в незападный мир, полное вытеснение
и замещение им местных систем ценностей и превращение на его
основе незападного общества в западное есть утопия. Исключением, пожалуй, можно считать только интеллигенцию стран Центральной (или Центрально-Восточной) Европы, которой удалось
добиться превращения своих обществ в гражданские. Однако очевидно, насколько общества Центрально-Восточной Европы всегда
были социокультурно ближе к западноевропейским, чем азиатские
или африканские; разница между центрально-восточными и западноевропейскими обществами заключалась скорее в темпах и региональных особенностях, чем в направлениях социальной эволюции.
В остальных же случаях, если интеллигенция, пытаясь «преодолеть
отчуждение личности образованных по западным… стандартам
людей и масс» (Катагощина 1994б: 130) и не напрямую транслировать ценности западного гражданского общества, а адаптировать
их к местной системе ценностей и интегрировать в нее, добивается
147
успеха – делает свои идеи достоянием широких кругов общества и
основой его изменения, то она становится конгруэнтной ему, и интеллигенты превращаются в интеллектуалов. Такое произошло, в
частности, в Индии в позднеколониальную и раннюю постколониальную эпоху в связи с распространением гандизма (Сосновский
1994: 71–73).
В этой главе мы постарались показать, как колониальный и постколониальный историко-культурный контекст влияют на процесс
сложения и характер наций в Азии и Африке. При этом мы во многом опирались на теорию множественных модернов, рассматривая
в огромной степени историко-культурно обусловленные различия
между интересующими нас в данной работе явлениями в постколониальных и западных странах. В то же время нами подчеркивалось,
что множественность модернов, конечно, не предполагает простой
дихотомии «Запад – не-Запад»: незападные культуры сильно отличались друг от друга в досовременный период и по-разному отреагировали на наступление модерна, создав множество его незападных вариантов. Возникает соблазн посчитать возникшие в мире варианты модерна и составить их список. Однако это была бы ложная
цель. Ведь вопрос здесь – не в неких якобы объективных географических границах, в которых воплощался какой-либо вариант модерна, а в масштабе анализа самого явления множественности модернов в конкретном исследовании. Так, и в повседневной речи, и в
научных текстах мы, справедливо не видя в этом никакого противоречия, в зависимости от ситуации употребляем выражения
«французская (английская, испанская и т.д.) культура» и «европейская культура», «европейская (или «западная») цивилизация»: выбор понятия зависит от того, что мы хотим подчеркнуть в данный
момент – своеобразие отдельных европейских культур или сходства между ними. Другими словами, значение имеет именно уровень
обобщения, масштаб анализа (Померанц 2017).
Конечно, на, так сказать, макроуровне анализа постколониальных обществ очевидны различия между вариантами модерна, к
примеру, Южной Азии и субсахарской Африки или же Юго-Восточной Азии и арабского Востока. Однако на более дробном уровне анализа обнаруживается, что немаловажные различия в вариантах модерна существуют и между странами внутри каждого макрорегиона («цивилизации»), и, более того, между отдельными этниче-
148
скими, конфессиональными, региональными и
каждом, как правило, культурно очень сложно устроенном, многокомпонентном постколониальном государстве.
Если обозначить исследование сходств и различий между крупными регионами как анализ на макроуровне, а изучение вариаций
модерна в отдельной стране – как анализ на микроуровне, то сравнение стран внутри одного макрорегиона можно назвать анализом
на мезоуровне. Такой анализ будет предложен читателю в следующей главе. Во-первых, нам представляется, что именно при таком
масштабе исследования особенно наглядно проявляется значение
историко-культурного контекста для процессов и результатов формирования наций. Во-вторых, несмотря на явления транснационализации в современном мире, нация не только изначально, но чаще
всего и ныне мыслится в прямой связи с национальным государством; национальное государство на сегодняшний день остается основным уровнем ее существования, а потому анализ нации именно
на этом уровне наиболее оправдан и значим.
прочими группами в
Глава3
ПОСТКОЛОНИАЛЬНЫЕНАЦИИ
ВИСТОРИКО-КУЛЬТУРНОМКОНТЕКСТЕ:
ТРИПРИМЕРА
В этой главе мы рассмотрим важнейшие историко-культурные аспекты процесса становления наций в трех постколониальных государствах Африки: Танзании, Замбии и Уганде – странах, в которых
между 2003 и 2018 гг. мы проводили полевые исследования этого
вопроса. Географически они образуют кластер или цепочку, поскольку Танзания граничит на севере с Угандой и с Замбией на юге,
исторически же их связывает то, что все эти страны в прошлом были
британскими владениями (континентальная часть Танзании до того
принадлежала Германии). Практически все общие положения относительно условий и особенностей формирования наций в постколониальных странах, которые были высказаны выше, относятся и к
этим государствам, однако естественная специфика любого общества налагает отпечаток на их проявления и в конечном счете – на результаты, достигнутые в нем на пути образования нации.
В предыдущих работах (например: Бондаренко 2016б; 2022) нами было показано, что сегодня Танзания ближе, чем большинство
африканских стран подошла к появлению нации в ее классическом,
т.е. новоевропейском, виде: как сообщества сограждан, разделяющих единую систему ценностей, принадлежащих к одной национальной культуре, в чьем сознании общегражданская идентичность
доминирует над частными и локальными идентичностями, а лояльность национальному государству важнее делений по региональному, религиозному, этническому, социальному или каким-либо еще
признакам (также см.: Robinson A.L. 2009; Rwengabo 2016; Otiso
2017). Для большинства других постколониальных обществ, в том
числе замбийского и угандийского, частные, локальные идентичности гораздо значимее, чем для танзанийского (см., например, очень
эмоциональный анализ доминирования этнической идентичности
над национальной в его родной стране ученым из Ганы: Pul 2005).
По нашему мнению, основа этих существенных различий – историческая. Они связаны с различиями в историческом прошлом
150
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]