Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Постколониальные нации в историко-культурном контексте
.pdf
турно-политического национализма. При этом долгое время – до
эпохи деколонизации – национальные государства сосуществовали
с империями, а точнее – национальные государства и империи были двумя сторонами одной медали, двумя усиливавшими друг друга политико-культурными началами: для своих граждан – членов
наций – и в европейском международном контексте это были национальные государства, а в контексте мировом – колониальные
империи, в которых доля неграждан многократно превосходила долю граждан-членов наций метрополий (см.: James 2006: 205–247;
Malešević 2017; Миллер 2019). Однако с конца XX в. в мире доминируют иные тенденции и процессы – связанные с постиндустриализмом, глобализацией (как усилением взаимозависимости государств с появлением так называемых глобальных проблем) и глокализацией, и ученые все чаще пишут о «кризисе» и «упадке» национального государства, прежде всего, на его «родине» – Западе (см.,
например: Хобсбаум 1998: 302–304; Lewellen 2003: 220–224; Turner
T. 2004: 94–97; ван Кревельд 2006: 413–516; Eriksen E.O. 2009: 155–
232; Kapferer, Bertelsen 2012: 29–94, 163–304; Kapferer 2018b; Тиш-
ков, Филиппова 2016а: 376–378; Fisun, Vinnikova 2021). Создание
Европейского союза в 1993 г. стало первой попыткой (с до сих пор
еще не ясным исходом) наделить высшим суверенитетом транснациональные политические институты (а не создать объединение суверенных государств, подобное Африканскому союзу, Лиге Арабских государств, Организации Объединенных Наций и т.д.). Не
случайно исходным пунктом рассуждений Ю. Хабермаса в знаменитом эссе «Почему Европа нуждается в конституции» стало его
утверждение о том, что Европейский союз представляет собой ранее невиданную форму политической организации (Habermas
2001).
С связи с фактом историчности явления национального государства (как и государства вообще) стоит отметить, что идея суверенитета, во всяком случае, в близком к современному понимании, отнюдь не имманентна представлениям людей о свойствах политической организации и прямо связана с десакрализацией власти и права к концу Средневековья – началу Нового времени в Европе
(Monod 2001; Hunter I., Saunders 2002; Грачев 2009: 225–284; Salva-
tore 2013; Ивонина 2015; Straumann 2015; см. на примере Англии:
Innes 1911; Greenleaf 1983; Burgess G. 1992; Pocock 1993; Bertelli
221
2001; Asch 2014). «Идея суверенитета исторически довольно позд-
няя» (Kloos 1995: 120), хотя, конечно, она родилась не deus ex
machina, а выкристаллизовалась в результате размышлений интел-
лектуалов, стремившихся осмыслить суть власти позднесредневекового правителя с момента ее сложения, а корни идеи сувернитета
восходят к политической философии Античности (Agnew 2009:
VII–VIII; Гадисов 2020: 16–22). По мнению Дж.Р. Стрэйера, идея
суверенитета оформилась гораздо позже самого феномена суверенной власти европейского правителя – около 1550 и 1300 г. соответственно (Strayer 1970: 8–9). И только в 1648 г. завершивший Тридцатилетнюю войну Вестфальский мир «… положил начало становлению современной системы, в которой суверенитет предполагается необходимым атрибутом любого государства» (Ивонина
2015: 94).
То есть появление и утверждение концепции суверенитета напрямую – хронологически и логически – связано с зарождением и
становлением феномена национального государства (Benjamin G.
1988: 3, 10). И транснационализация государства в наше время
столь же логично ведет к деабсолютизации государственного сувернитета. И. Конколевски (2020: 25) отмечает: «Термин “суверенитет” был введен в политический язык Жаном Боденом во второй
половине XVI в. (подробно см., например: Derathé 1973; Баязитова
2006: 75–130; Andrew 2011; Никитина, Чудаева 2019; Силина
2021. – Д.Б.). В соответствии с боденовским определением (отри-
цающим явление разделенного суверенитета как противоречащее
само себе), а также более новыми категориями мышления из XIX в.
о “национальных государствах” мы склонны слишком остро противопоставлять проблемы полного и неполного государственного суверенитета, ассоциируя последний с отсутствием национальной независимости». Ж. Боден писал, что «суверенитет есть постоянная и
абсолютная власть государства» (цит. по: Зорькин и др. 1986: 335).
Однако Ж. Делёз и Ф. Гуаттари (Deleuze, Guattari 1991) убедительно показали, что власть государства никогда не бывает, не может
быть по-настоящему абсолютной: в любом, даже тоталитарном, обществе всегда остается «внешняя сфера», которая «избегает государства и противостоит государству» и не связана с внешней политикой. И это не только «гигантские машины всемирного масштаба», такие как международные организации или мировые религии,
222
но и «местные механизмы локальных групп, маргинальных групп,
меньшинств, которые продолжают утверждать свои права сегментарных обществ по отношению к органам государственной власти»
(Deleuze, Guattari 1991: 361).
Для ряда постколониальных государств наших дней последнее
особенно характерно (Bertelsen 2016). В процитированной выше
публикации И. Конколевски на многих примерах показывает, что в
действительности «разделенный», или «неполный», суверенитет –
нередкое явление политической истории, в частности, Европы на
протяжении последнего тысячелетия. Еще дальше идет М.В. Ноженко, когда пишет, что распространенная в наши дни «идея об
эрозии государственного суверенитета, по сути, исходит из представления о некоем золотом веке, в котором национальные государства обладали абсолютным контролем над своими ресурсами и
территорией. Однако золотой век является мифом, поскольку суверенная государственность никогда не была абсолютной. Его появление обусловлено традицией абсолютизации государственного суверенитета, которая сформировалась на протяжении XIX–XX веков. В действительности постоянно существовало определенное несоответствие между идеями и реалиями политического суверенитета» (Ноженко 2007: 141; выделено автором. – Д.Б.). Неполнота государственного суверенитета как в действительности отсутствия у
государства права делать на своей территории все, что угодно, существовала и во времена Бодена. Потому что суверенитет имеет не
только внешнее, но и внутреннее измерение, и где, как прежде всего не в Европе, уже в его время корпорации ремесленников, купцов
и т.д. – образования гражданского типа, – имея фиксированный набор прав, были защищены от всевластия своего государства.
То есть идея о государственном суверенитете как суверенитете
абсолютном – изначально не более, чем идеальная интеллектуальная конструкция, уже в момент своего создания не полностью совпадавшая с реальностью. И ее расхождение с реальностью нарастает по мере расширения сфер господства гражданского общества
внутри государства и появления все новых транснациональных
проблем в мире, частью которого каждое государство является.
В этом же контексте мифа о золотом веке абсолютного суверенитета государства можно трактовать и высказывание В.В. Наумкина
(2008б: 7), но не о Западе, а о Востоке: «Споры ведутся и по вопро-
223
су о судьбе национального государства: с одной стороны, эта траектория развития остается ведущей для многих государств Востока, где процесс национальной консолидации еще не завершился, с
другой – растет тенденция к эрозии роли национальной государственности в условиях, когда суверенитет становится объектом ограничений и не исключается вмешательство извне, которое может
быть санкционировано международными коллективными структурами».
Другое дело, что если до сих пор при сохранении независимости
суверенитет какого-то государства ограничивался другим государством или, как это происходит с многими постколониальными
странами сегодня, – международными финансовыми институтами
(Всемирной торговой организацией, Всемирным банком, Международным валютным фондом), то в будущем ограничивать суверенитет отдельных государств по всему миру, но не лишать их независисмости, политической субъектности и не замещать их собой полностью функционально (например, это невозможно в вопросах военных и обеспечения общественного порядка [Giddens 1990: 70–71;
Stråth, Skinner 2003: 1–2]), очевидно, будут в первую очередь транснациональные политические институты, мощные глобальные неправительственные организации и технологические корпорации-гиганты типа «Майкрософта» и «Эппла». «Этот процесс сопровождается реорганизацией диалектики “Я” – “Другой”…» (Майлз, Браун
2008: 177).
О последнем аспекте в более широком смысле еще за двадцать
лет до того, как он стал очевиден и послужил поводом для жарких
общественно-политических дебатов и создания конспирологических теорий на грани 2010-х и 2020-х гг., интересно писали С. Сассен (Sassen 1996), М. ван Кревельд (2006: 414, 463–482, 510–511) и
еще несколько авторов (Mitchell 1999; Trouillot 2001). В частности,
они отмечали, что, по словам, М. ван Кревельда, в конце ХХ в.
«… технологический прогресс, который в период между 1500 и
1945 гг. способствовал упрочению позиций государства, развернул-
ся в противоположную сторону и в настоящее время зачастую ведет к тому, что государство теряет власть в пользу разнообразных
организаций, которые либо не имеют территориальной привязки,
либо не обладают суверенитетом, либо и то и другое одновременно» (ван Кревельд 2006: 414). Джин и Джон Комароффы также пи-
224
шут, что в наше время «правительство… становится не столько ансамблем бюрократических учреждений, сколько лицензирующей и
предоставляющей франшизу властью». При этом они подчеркивают, что так происходит по всему миру, а в постколониальных странах просто более ярко проявляется (Comaroff J., Comaroff J.L. 2007:
138–139). Комароффы прогнозируют дальнейшее усиление этой
всемирной тенденции, ее превращение в тенденцию, определяющую «глобальное будущее», ныне зримо предвещаемое постколониальными странами (Comaroff J., Comaroff J.L. 2007: 147–149). Теми же красками рисует картину будущего Б. Капферер, добавляя,
что взаимодействие корпораций и государств приводит к изменению природы империализма и появлению его новых форм (Kapferer 2009: 6–11). Т. Поддубных же допускает крах государства в результате дальнейшего усиления обеспечиваемой технологическими
гигантами транснационализации общественной жизни (Poddubnykh
2014), в результате чего возникает «сетевое общество» (Castells
1996), в котором люди оказываются виртуально (через Интернет),
но прочно связанными с другими людьми, с которыми они лично
никогда не встречались и которые физически находятся очень далеко от них, часто в иных государствах. В то же время С. Бхатасара
в отношении глобального Юга в целом, а К.К. Хёйбьёрг с соавторами – на материалах стран Верхнегвинейского побережья Западной
Африки отмечают, что транснациональные неправительственные
организации уже оказывают мощное прямое, т.е. не опосредованное институтами национального государства, влияние на локальный уровень политической организации постколониальных обществ (Bhatasara 2013; Højbjerg et al. 2012b: 38; 2013). Об утверждении транснациональных институтов как фактически альтернативы
институтам государств в Африке с начала XXI в. писали и другие авторы (см.: Piot 2010: 171, n. 4). При этом Дж. Фергюсон подчеркивает неоднозначность роли транснациональных неправительственных
организаций в Африке с точки зрения утверждения и поддержания
устойчивости национальных государств (Ferguson 2006: 13–14).
В.А. Тишков, как и другие авторы, в том числе Д.Н. Геллнер и
А. Ливен, чьи взгляды он подробно излагает (2021г: 32–34), вне
всякого сомнения, прав, когда пишет, что «… в условиях таких глобальных кризисов, как пандемия коронавируса, рассуждения о кризисе и сходе с арены наций-государств выглядят наивными». Не-
225
много выше В.А. Тишков указывает, что речь идет о «нынешнем
горизонте эволюции человеческих сообществ» (2021г: 32, 31).
Но, конечно, никто не может ответственно предсказать, как долго
этот горизонт будет сохраняться. По нашему мнению, сама нагляднейшим образом проявившаяся, ставшая совершенно очевидной в
«эпоху пандемии коронавируса» неспособность любого отдельного
государства самостоятельно справляться с теми проблемами, которые охватывают сегодня весь мир (а это не только пандемии, но и
глобальное потепление, международный терроризм и т.д. и т.п.),
свидетельствует о возможности их решения только на пути транснационализации мира; вместе с К. Баскиным мы писали об этом
еще до того, как в мир проник ковид-19 (Baskin, Bondarenko 2014:
127–136). Концепция системы международных отношений как
практически синонима отношений межгосударственных логично
появилась в раннее Новое время в развитие теории государственного суверенитета (Walker 1993; Buzan, Little 1994; Bartelson 1995;
Keene 2005), и столь же логично она будет изменяться вместе с
ней, адаптируясь к произошедшим с тех пор существенным изменениям в мире.
При этом речь не идет о насилии над государствами – их не заставляют транснационализироваться, т.е. разделять суверенитет с
транснациональными политическими институтами. Они это делают
добровольно, потому что им это оказывается выгодно: так эффективнее можно решать и многие внутренние проблемы, встающие
перед государствами в наше время, поскольку в современном мире
уже трудно найти сугубо внутренние – не имеющие транснационального если не происхождения, то хотя бы аспекта – проблемы.
И пределы транснационализации определяются тем, до какого
уровня транснационализации разумно доходить государствам в соответствующий момент времени. Так, очевидно, что Европейский
союз, являющийся, можно сказать, мировым флагманом транснационализации – ставший первой организацией, в рамках которой
провозглашается и по возможности осуществляется верховенство
ее политических институтов по отношению к политическим институтам государств-членов, в данный момент уперся в потолок целесообразности транснационализации с точки зрения входящих в Союз государств и представляемых ими обществ-наций (а, как показал брекзит, с точки зрения некоторых – уже пробил его), и это
226
объясняет многие кризисные явления в Евросоюзе в наши дни. Отметим, что по мнению Л.Е. Гринина (2007: 109–112; 2009: 103),
тенденция к добровольной транснационализации государств и формированию «надгосударственного» типа политической организации возникла еще в первые годы после окончания Второй мировой
войны, т.е. харакетризует всю современную эпоху всемирной истории: очевидно, что она начинается именно в 1945 г. (хотя, возможно, наступившая в 2020 г. пандемия коронавируса ее завершила и
открыла новую страницу в истории человечества).
Кстати, в транснациональности – способности действовать в
глобальных вопросах именно на глобальном уровне – в мире как
целом, в основном успешно преодолевая разделения и ограничения, накладываемые государственными суверенитетами (Turner T.
2004: 84), и состоит сила корпораций-гигантов. И здесь же заключен источник их внутреннего конфликта с государствами: суверенитет отдельных государств объективно создает барьеры для деятельности глобальных технологических компаний. Противопоставить глобальным технологическим корпорациям государства могут
только или автаркию – закрытие своей территории для их деятельности, что чревато отставанием от других стран во многих областях экономики и общественной жизни, или собственную транснационализацию – в целях эффективного решения глобальных проблем создавать транснациональные политические институты, верховные по отношению к политическим институтам национальным.
То есть «горизонт эволюции человеческих сообществ», о котором
пишет В.А. Тишков, не может не смениться, если человечество
окажется в состоянии решить глобальные проблемы, однако невозможно предсказать, когда это произойдет. В то же время следует
полагать, что нарастание глобальных проблем потребует от человечества сменить свой «горизонт эволюции» достаточно скоро, и вопрос в том, насколько человечество окажется к этому готово.
Транснационализации государства очень существенно способствует и такое фундаментальное явление современного мира, как миграции. Оно же настоятельно требует внести существенное изменение в понимание нации по сравнению со временем до последней
трети ХХ в. Миграции, разумеется, существовали всегда, но только
начавшаяся после Второй мировой войны широкая деколонизация
Глобального Юга привела к тому, что к настоящему времени бук-
227
вально сотни миллионов людей стали жителями не тех стран, в которых родились сами или в которых находятся их корни. Этот эффект был усилен новой волной миграций в конце ХХ – начале
XXI вв., вызванной кризисом и крахом Восточного блока на фоне
не прекращающейся, а только нарастающей волны миграций-следствия деколонизации. В результате, по выражению С. Вертовеца, в
конце ХХ в. в мире произошел переход от культурного «многообразия» (diversity) к «супермногообразию» (super-diversity) (Vertovec
2007; 2010). Со временем сообщества мигрантов формируют (и уже
в очень многих случаях по всему миру сформировали) диаспоры
как сетевые сообщества, служащие им средством и более успешной
адаптации в принимающем социуме, и поддержания собственной,
принесенной с родины, культурной идентичности. Благодаря многочисленным и разнообразным видимым и невидимым связям между их членами такие сообщества-диаспоры образуют в принимающих социумах своеобразные экстерриториальные единицы, status
in statu – «государства в государстве», а районы их компактного
расселения превращаются в «постнациональные зоны» по выражению Дж.Кс. Инды, которые «… постоянно пересекаются транснациональными потоками людей и вещей» (Inda 2000: 86). Эти сетевые сообщества также охватывают близких, коллег, деловых партнеров и т.д. – и эмигрировавших в иные страны, и остающихся на
родине. Слова Л. Свигарта о мигрантах из стран Африки в США
можно с полным правом распространить и на другие диаспоры во
всем мире (Glick Schiller et al. 1992; Glick Schiller, Faist 2010; Faist
2010; Castles, Davidson 2000; Castells 2007; Eriksen T.H. 2007: 92–
95, 101–103, 148–149; Bauböck, Naujoks 2010; Riccio, Brambilla
2010; Quayson, Daswani 2013; Yakobson 2013: 349–353): «Африкан-
цы воплощают в себе новый феномен транснационализма, характеризующийся поддержанием идентичностей, которые простираются
за пределы границ, и продолжающимся активным участием мигрантов в делах и родных обществ, и новых стран проживания»
(Swigart 2001: 3). Некоторые ученые прямо называют такие сетевые
сообщества – диаспоры – «транснациональными сообществами»
(Lewellen 2002: 147–157; Mercer et al. 2003: 430–432; Özkul 2019;
Shandy, Lubkemann 2019).
Изначально считалось, что каждая нация совершенно естественным образом имеет свою четко очерченную территорию. Эта тер-
228
ритория и есть ее национальное государство – территория процветания ее культуры, управляемая и защищаемая созданными ею политическими институтами. «Синтез гражданства и территориальности» виделся одним из важнейших аспектов возникновения и существования наций (Parsons T. 1959; также см., например: Alonso
1994: 382–384; Хобсбаум 1998: 19; Ogundowole 2004: 45; Massey
2005; Petkova 2006a; Тишков, Шабаев 2013: 136; Соколовский 2016:
56). Синтез территории и проживающего на ней народа получил осмысление еще в политической мысли Средневековья (Canning
1996: 168–172), несмотря на то, что до ХХ в. «… пограничный ре-
жим, как правило, был неопределенным, юрисдикции пересекались, и правительства также осуществляли нетерриториальные
формы юрисдикции» (Tilly 2006: 29). Но в современную эпоху в
общем русле возникновения «новых основанных-не-на-пространстве идентичностей, которые не выводятся из национального государства» (Lakić 2011: 14) вследствие невиданных в прежние времена интенсификации и всеохватности транснациональных связей самого разного рода – финансовых, торговых, информационнных и
т.д. (Тишков, Филиппова 2016а: 377), чем большей становится мобильность людей, а также связанных с ними вещей и идей, тем
больше размывается территориальность нации (Teivainen 2000;
Cresswell 2013; Paasi 2013; Salazar 2021). И тем чаще ученые пишут
о «глобальном», «космополитическом», «постнациональном», «денационализированном» и т.п. гражданстве (см., например: Udaya-
shankar n.d.; Hutchings, Dannreuther 1999; Dower, Williams 2002;
Parekh 2003; Soysal 2004; Shattle 2008; Болдырихин 2012; Reysen,
Katzarska-Miller 2013; Sassen 2013; Tan 2017), хотя некоторые иссле-
дователи обращают внимание на то, что, несмотря на эти тенденции,
гражданство все еще остается атрибутом национального государства. Но национальному государству необходимо учитывать изменения в культурном содержании гражданства (Gerdes, Faist 2010;
Blommaert 2012). Национальный (государственный) суверенитет и
транснационализация (глобализация) не соотносятся друг с другом
по принципу «или – или» (Agnew 2009; Гадисов 2020: 66–94), а космополитизм не вытесняет полностью национализм из обыденного
сознания граждан, вопреки, в частности, взгляду У. Бека (Beck U.
2002). Однако исчезновение конгруэнтности между утрачивающей
жесткую территориальность нацией и территориальным по опреде-
229
лению национальным государством налицо. Связь между территорией и нацией размывается не в смысле исчезновения этой связи, а в
том смысле, что усложняются, становятся более многослойными
идентичности людей и, соответственно, становится менее акцентированной в их сознании связь с территорией государства именно как
с пространством существования нации (Antonsich 2009).
Именно при рассмотрении явления интенсивных миграций нашего времени, в решающей степени спровоцированных деколонизацией, размывание однозначности и фундаментальности связи между территорией и нацией становится особенно очевидным. Эта
связь размывается и для стран-доноров мигрантов (в основном, государств Глобального Юга и бывших социалистических стран), и
для стран-реципиентов (преимущественно западных), но размывается для них по-разному. В постколониальных странах-донорах национальные сообщества чаще всего еще только формируются, и
потому уже на стадии сложения включают в себя экстерриториальность как важный признак, поскольку значительная часть членов
этих сообществ оказывается вне его исходных территориальных
рамок, при этом не выпадая из них, но напротив, поддерживая
очень тесные и многообразные связи с родиной начиная с материальной помощи родственникам и заканчивая активным участием в
ее политической жизни. Для постсоциалистических наций широкая
миграция их членов за рубеж также означает транснационализацию
в тех же отношениях, что и для постколониальных народов, хотя,
возможно, менее ярко выражающуюся. (И это притом, что одновременно распад Советского Союза, Югославии и Чехословакии привел к увеличению числа стран Европы, не имеющих автохтонных
меньшинств, т.е., с учетом сравнительно небольшого притока в них
мигрантов, соответствующих классическому идеалу нации, с шести
до пятнадцати [Тишков, Шабаев 2013: 145]). Для стран-реципиентов же транснационализация национального пространства оказывается явлением, не направленным вовне государственных границ, а
происходящим внутри них: в этих странах транснационализация
пространства выражается в его мультикультурализации вследствие
притока мигрантов; выражается и в буквальном смысле – в появлении районов преимущественного расселения мигрантов, особенно
в крупных городах, типа знаменитых чайнатаунов, и в переносном – в утрате нациеобразующим народом культурной монополии
230
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]