Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Постколониальные нации в историко-культурном контексте
.pdf
в границах его национального государства. Словом, транснационализация миграций ведет к детерриториализации наций.
Однако ни в коем случае не следует преувеличивать силу тенденции к транснационализации государства на нынешнем историческом этапе. Существенным препятствием на пути ее развертывания является то, что за ней не поспевает и тормозит ее другой процесс, вне которого настоящая транснационализация государства не
может быть возможна: транснационализации национальных идентичностей. На сегодняшний день сложение транснациональных
идентичностей проблематично даже на региональном (цивилизационном), не говоря уже о глобальном (общемировом) уровне. В этой
связи особенно показательна ситуация в Европейском союзе –
флагмане транснационализации государства. Важнейшим фактором, препятствующим дальнейшей транснационализации объединения, является нежелание на сегодняшний день большой части
граждан входящих в него стран фактически ставить транснациональную европейскую идентичность выше национальной. Именно
это стало причиной непринятия Договора о введении Конституции
для Европы. В проголосовавших на референдумах в мае 2005 г.
против Договора и тем самым заблокировавших его ратификацию
Нидерландах и Франции «избиратели посчитали чрезмерную централизацию ряда общих политик ЕС угрозой национальному суверенитету» (Крук 2009: 41). Хорошо известно о так называемом евроскептицизме и в других странах Европейского союза, например,
в Италии и Германии (Сигачёв, Слепцов 2019). Во многих странах
Союза евроскептицизм получил оформление в программах исповедующих его политических партий, в том числе представленных в
Европейском парламенте и выдвигающих заметных кандидатов на
выборах глав государств (таких, как М. Ле Пен во Франции).
Европейцы согласны дополнять национальную идентичность европейской, рассматривать их как сопоставимые на чашах виртуальных весов идентичности, но не готовы подчинять европейской
идентичности идентичность национальную. Европейская идентичность имеет каналы, негативные и позитивные, развития и помимо
институализированных, воплощаемых в Европейском союзе, – через противопоставление людьми себя как европейцев неевропейцам, прежде всего мусульманам, в том числе являющимся ныне их
соотечественниками, с одной стороны, и через дальнейшую интен-
231
сификацию культурных связей между странами и народами Европы благодаря путешествиям, спорту, музыке и т.п. – с другой
(Amin 2004; Griffiths 2009; Хенкин 2011: 3; Arizumi 2011; Pace
2021). Тем не менее, можно согласиться со многими авторами (например: Jacobs, Maier 1998; Doornbos 2006: 155–157; Ноженко
2007: 155–172; Fischer 2007: 357–361; Kotzur 2009; Хенкин 2011;
Fligstein et al. 2012; Antonsich, Holland 2014; Langenbacher 2015) в
том, что на данный момент европейская идентичность сосуществует с национальной (а также с субнациональной – региональной) и
не является действительной угрозой ей, и, к примеру, вслед за
Е.И. Филипповой (2010: 257; см. также: 2007: 210–215), «… с уверенностью сказать, что в обозримой перспективе европейская идентичность не станет для французов основной», как и для голландцев
(Lechner 2007; Hurenkamp et al. 2011). Важно, что и в правовом отношении в вопросах гражданства, тесно связанных с проблемой
идентичности, национальное государство по-прежнему играет роль
центрального элемента Евросоюза (Strumia 2009: 52–56). Да и задача искоренить национальную идентичность во имя европейской
идеологами и чиновниками Евросоюза не ставится. Европейская
идентичность вовсе не несовместима с национальной и этнической
(Smith A.D. 1992). Поэтому, очевидно, и в отношении будущего
речь должна идти о дальнейшем углублении и уточнении их взаимодействия, возможно, об усилении европейской идентичности
(Montero 2001; Antonsich 2008), несмотря на испытывающие большие сложности, но все же на данный момент не обращенные
вспять процессы политической интеграции государств-членов Европейского союза, но не о вытеснении ею иных видов идентичности, прежде всего, национальной.
Европейские народы имеют долгую – с Античности до наших
дней – историю ощущения своего единства (см., например: Giner,
Moreno 1990: 4–7; Павленко 1996: 303–304; 2002: 551; Пахомов и
др. 1998: 92; Pagden 2002; Chaniotis 2009), европейская идентичность сложилась еще в Средневековье (McKitterick 2008) как одновременно континентальная и страновая (Jordan 2002), и, похоже,
нет оснований полагать, что прошедший испытание многими веками баланс европейской и страновой (в наше время – национальной)
идентичностей будет радикально нарушен в пользу первой и что
возникнет единое государство Европа: территориальность отдель-
232
ных национальных государств продолжает сохранять свою значимость (Burgess M., Vollaard 2006). Как показали события 2020-х гг.,
в кризисные моменты европейские государства по-прежнему могут
проявлять «национальный эгоизм» – иногда пытаться самостоятельно решать проблемы, не ориентируясь на общие позиции Европейского союза. Но точно так же баланс европейской и национальной идентичностей не оказался нарушен в пользу второй, когда
«… молодые сословно-монархические государства… в XIV–
XV вв., … окончательно выходя из-под контроля как папского, так
и императорского престолов, … этим… не только не подрывали
цивилизационное единство Запада, но еще более скрепляли и обеспечивали его, заменяя несостоявшееся… объединение Европы
“сверху” ее самоорганизацией на полицентрической, государственно-этнической основе» (Павленко 2002: 487).
Однако современная идентичность – идентичность эпохи наций
и национальных государств – может иметь исторические корни в
идентичности предшествующей эпохи, но не может быть ее простым продолжением. М. Сассателли, проведя обширное и многоплановое исследование проблемы европейской идентичности в наше время, обоснованно утверждает, что, во-первых, эта идентичность находится в процессе становления и еще не есть реальность
(см. также: Eriksen T.H. 1993a: 74–76), во-вторых, существует множество концепций европейской идентичности, в том числе не совпадающие друг с другом концепции научные и утверждаемые общеевропейскими политическими институтами, и в-третьих, сила
Европы – в полифонии культурных идентичностей, в единстве в
многообразии, и формирование европейской идентичности не подорвет идентичности национальные, а приведет к их сосуществованию в ее рамках на равных с нею основаниях (Sassatelli 2009; по
поводу многообразия идентичностей как интегрирующей Европейский союз силы также см.: Cram 2009; см., однако, допущение возможности исчезновения европейских национальных культур в результате неолиберальной глобализации, несмотря на противодействие этому их глубоких и жизнестойких традиций: Conversi 2014).
В конечном счете, в Европе на данный момент около семи десятилетий интеграции исторически стали диалектическим продолжением пяти веков формирования суверенных государств и наций в их
границах (Bartolini 2005; Burgess M., Vollaard 2006: 15–68). Так что
233
сочетание национального и наднационального лежит в основе самого феномена европейской интеграции.
Тем более нет резонов ожидать торжества паназиатской или
панафриканской идентичности на постколониальном Глобальном
Юге. Первое нереально ввиду колоссальных исторических, культурных, политических – каких угодно – различий между странами
и народами разных частей азиатского континента. Не случайно
идеи паназианизма, появивишись еще во второй половине XIX –
начале ХХ вв. в трудах некоторых интеллектуалов в Индии и Японии и вылившись в особую идеологию в период между двумя мировыми войнами в странах Восточной и Юго-Восточной Азии, до
сего дня не получили широкого распространения (Starrs 2001; 2002;
Bonnett 2004: 79–122; 2006; Mishra 2012; Harper 2021). У африканцев же панафриканский пласт сознания обычно имеется, но он, как
правило, намного слабее пластов этнического и национального,
причем все эти три пласта сосуществуют, не вступая в конфликт
друг с другом, – не заставляя человека делать выбор между формами идентичности по принципу «или – или» (Мирзеханов 2001: 161;
Young C. 2004; 2012: 332–333). Это особенно наглядно проявляется
в диаспорных сообществах (Бондаренко 2016а).
Американский ученый ганского происхождения К.А. Аппиа
верно писал, что об африканской идентичности невозможно говорить применительно к доколониальной эпохе, она начинает появляться только в колониальный период и складывается лишь к концу ХХ в. как одна из многих граней идентичности жителей континента и представителей его диаспоры – наряду с этнической, национальной и другими (Appiah 1992: 174–177). Несмотря на богатую историю, полную ярких имен от Э.У. Блайдена до М.К. Асанте, панафриканизм остался идеологическим и политическим учением, но не стал образом мысли и фундаментом идентичности
широких слоев африканцев и их потомков вне Африки даже в пору своего наивысшего подъема – между мировыми войнами (Geiss
1974; Esdebe 1982; Sonderegger 2010; Boukari-Yabara 2014; Adi
2018). Уже в межвоенный период «идеи панафриканизма пришли
в противоречие с нарождавшимся национализмом» (Зотова 1981:
175). Хотя, по верному замечанию Т. Мкандавире, африканский
национализм всегда включал в себя элемент панафриканизма
(Mkandawire 2001: 18), в рамках собственно национализма он ока-
234
зался оттесненным на второй план идеями о построении суверенных национальных государств. В период же деколонизации государственный национализм как доминирующая идеология всецело
возобладал над панафриканизмом (Frenkel 2003: 37–38; Falola,
Fleming 2005: 1584; Sonderegger 2011: 109–114; Young C. 2012:
110–114; 293–320, 332; Следзевский 2017б: 480–483), хотя при
этом панафриканизм вошел одним из аспектов в политическое
мировоззрение большинства лидеров национально-освободительных движений и первых глав независимых африканских государств, например, «отца танзанийской нации» Дж.К. Ньерере
(Nyerere 1979; см. также: Chachage, Chachage 2004; Shivji 2009;
2012; Chacha 2010; Kamata 2019; Хохолькова 2022).
Национализм продолжает по сей день играть более важную роль
и в официальных идеологиях африканских государств, и в общественном сознании их граждан, несмотря на создание в 1963 г. и деятельность Организации африканского единства, в 2002 г. замененной Африканским союзом. «К началу XXI в. национализм отдельных стран значительно усилился, а влияние панафриканизма ослабло» (Frenkel 2003: 42). Призывы К. Нкрумы и некоторых других
африканских и африкано-американских апологетов панафриканизма эпох борьбы с колониализмом и деколонизации создать единое
африканское независимое государство и в то время мало кем поддерживались (Frenkel 2003: 37), а сегодня, особенно после провала
планов по объединению Африки под своим руководством М. Каддафи, вообще выглядят полнейшей утопией (хотя изредка все же
раздаются и в XXI в. [Martin G. 2002; Muchie 2004; Msellemu, Machangu 2019]). Отдельные африканские ученые призывают провозгласить панафриканизм единой идеологией национального строительства в государствах континента во имя процветания каждого из
них и укрепления солидарности между ними, поскольку, по их мнению, здесь нет противоречия, но и они не ведут речь о слиянии государств в одно государство, а их народов – в единую нацию
(Wapmuk 2009; Apusigah 2010; Ayokhai, Naankiel 2015; Campbell H.G. 2018; Oloruntoba 2018; Amoah 2019).
И действительно, между «территориальным национализмом» и
панафриканизмом сегодня нет непреодолимого противоречия. «Отрицание легитимности колониального раздела, звучавшее в начале
развития африканского национализма, и сопровождавшие его при-
235
зывы к стиранию имперских границ исчезли задолго до обретения
независимости. Панафриканизм был, наоборот, полностью территориализирован. Проекты более широкого африканского единства
были прочно закреплены ОАЕ в существующей системе государств, чьи границы были объявлены неприкосновенными учредительным съездом в 1963 году. Эта территориальная основа панафриканских конструкций была полностью сохранена в… Африканском союзе» (Young C. 2004: 13). Нативистские проекты небольшой части постколониальной интеллигенции содержат в себе идею
возвращения к неким метафизическим африканским ценностям, но
не призывы к объединению всех африканцев в едином государстве
(Ndlovu-Gatsheni 2008b; 2009a). Также некоторые авторы пишут о
необходимости для Африканского союза взять за образец Европейский союз (например: Fagbayibo 2008), который не упраздняет отдельные государства в своих рамках, но и такой уровень интеграции государств континента и транснациональной идентичности его
населения может рассматриваться лишь как отдаленная и совершенно не гарантированная перспектива. Принятая Африканским
союзом в 2015 г. «Повестка-2063» содержит задачу минимизировать роль границ между государствами континента, но не стереть
их через несколько десятилетий.
Развивающиеся процессы региональной интеграции, конечно,
оказывают влияние на национальную идентичность граждан охватываемых ими государств, в том числе в Азии и Африке. Однако
силу этого влияния не следует преувеличивать (см.: Fagbayibo
2016). Во-первых, во многих случаях интеграция понимается как
сближение суверенных государств, что не подрывает, а скорее
только стимулирует развитие национального самосознания – как
граждан государств, близких друг другу, но все же сохраняющих
свою культурную самобытность и политический сувернитет. Вовторых, даже в таких региональных образованиях, как Восточноафриканское сообщество, в рамках которого ставится цель создания
транснациональных институтов по образцу Европейского союза,
региональная – восточноафриканская – идентичность, тем более
как идентичность, вытесняющая национальную, по нашим наблюдениям в трех государствах Сообщества (Руанде, Танзании и Уганде), на данный момент практически не ощущается. Возможно, потому, что процессы интеграции в рамках Сообщества еще не зашли
236
далеко, например, в сравнении с уровнем интеграции членов Европейского союза (см., например: Виноградова 2018; Турьинская
2019; Himbara 2020; Trouille et al. 2021). По нашему мнению, есть
все основания утверждать, что в странах Африки и Азии проблема
торможения процесса образования наций инерцией локальных
идентичностей (этнических, религиозных, кастовых, клановых…)
стоит несоизмеримо острее, чем вопрос о подрыве этого процесса
какими-либо транснациональными идентичностями.
Пожалуй, шире, чем где-либо в постколониальном мире идеи
регионального, трансграничного единства распространены в арабских странах, представляющих собой огромную часть мира ислама – девятнадцать государств с преимущественно арабским населением. И на примере этого же региона хорошо видно, что сегодня локальные идентичности угрожают национальной (в постколониальных странах – тормозят ее формирование) больше, чем
идентичности наднациональные. Многие ныне суверенные арабские государства полностью или частично некогда входили в состав Османской империи или были ее вассалами. Однако одни
владения Османов еще в XVIII–XIX вв., а другие – после Первой
мировой войны оказались в той или иной форме зависимости от
Великобритании или Франции. Символом идеи панарабизма –
единой арабской нации – стала Лига арабских государств. И не
случайно, что она была создана в 1945 г. – опять же в ситуации
начала деколонизации сразу после Второй мировой войны (и даже
до ее окончания – 22 марта того года). Однако реальные процессы
национальной интеграции, очевидно, все же идут на уровне отдельных государств, а не всего арабского мира. Препятствуют
этому и внутриарабские культурные различия, и неравномерность
экономического развития – от бедных и давно не знающих мира
Палестины и Йемена до сверхблагополучных аравийских монархий, и большие различия между политическими системами арабских государств – от светских до теократических и от республик
до монархий, и то, что все же немало арабских стран на самом деле вовсе не монокультурны, а неоднородны в этническом (вспомним курдов в Западной Азии, берберов в Северной Африке) и религиозном отношениях (христиане и мусульмане различных деноминаций в Ливане и Сирии, сунниты и шииты в Ираке…), и многие, многие другие обстоятельства.
237
Показательно, что попытка осуществить объединение хотя бы
двух арабских стран на практике – Египта и Сирии в Объединенную Арабскую Республику – провалилась: уже через три года после создания Объединенной Республики, в 1961 г., Сирия заявила о
выходе из ее состава. Такие яростные политические столкновения
между арабскими странами, как вторжение Ирака в Кувейт в
1990 г., приведшее к войне в Персидском заливе, или текущие разногласия между арабскими государствами по вопросу признания
Израиля говорят о политической невозможности объединения
арабских стран в единое национальное государство, тем более, что
сегодня подобные проекты всерьез и не выдвигаются, а Лига арабских государств не преследует цели создания транснациональных
институтов, оставаясь организацией суверенных государств.
«Арабская весна», столь по-разному прошедшая в разных странах,
как кажется, провела новые линии политического раскола и подчеркнула уже существовавшие линии культурного раскола в арабском мире (van der Pijl 2011). Так что арабское единство представляет собой скорее осознание жителями разных арабских стран определенной близости друг к другу, но в очень широких не только
географических, но и культурных границах. И это осознание никак
не противоречит их желанию строить свои нации и национальные
государства в рамках арабо-исламского варианта модерна. Современное арабское историописание также представляет арабов в одних случаях как транснациональную общность, в других – как совокупность наций, каждая из которых населяет одну из стран арабского мира (Schaebler 2015). То есть национальный и транснациональный (панарабский) дискурсы устойчиво, на протяжении уже
долгого времени сосуществуют и не исключают друг друга. Наоборот: они подпитывают друг друга все новыми идеями и смыслами
(Jankowski 2005; Косач 2007).
При этом строительство наций в границах отдельных арабских
государств сталкивается с серьезными проблемами, имеющими те
же истоки, что и практически невозможность общеарабской интеграции: этническая и религиозная неоднородность, которые не удается привести к общему, национальному, знаменателю, и колониальное наследие – как османское, так и европейское (подробно см.:
Parolin 2009). В связи с последним для нашей темы особое значение имеет искусственность во многих случаях границ, проведен-
238
ных колонизаторами между арабскими странами, что заставило их
изобретать исторические основы национального единства, и то, что
в ряде арабских стран – Персидского залива, Ираке, Иордании – европейскими покровителями были определены национальные лидеры, получившие власть после деколонизации (Kumaraswamy 2006).
Однако, несмотря на сказанное выше, опасаться, что национальная
идентичность будет вытеснена региональной, в случае арабских
стран следует не более, чем в отношении Европы и Африки южнее
Сахары.
Также вряд ли есть какие-либо основания полагать, что, несмотря на сохранение высокого уровня религиозности, мусульманизированные народы мира проявят действительную тенденцию к объединению в исламскую нацию, хотя бы в рамках отдельных направлений в исламе – суннизма, шиизма. «Защитники исламского единства середины ХХ в., такие как Саид Кутб или Маулана Маудуди,
которые осуждали национальное государство как богохульного
“идола”, недооценивали то, до какой степени каждая из 57 стран с
мусульманским большинством населения уже шла своим собственным путем» (van der Pijl 2011: 48). К примеру, Т.Дж. Мабри показал, что в Индонезии и Малайзии, несмотря на существенное общественное значение исламской религиозности, более важную роль в
национальной интеграции в условиях модернизации и индустриализации даже на уровне этих отдельных государств играет этничность (Mabri 1998; см. также: Hefner 2010b: 613–621; Christian P.J.
2016). В арабском мире в постколониальный период религиозная и
светская, националистическая тенденции сосуществуют и по-разному соотносятся в разных странах (Труевцев 1988). В конце прошлого – начале нынешнего века и особенно – в последнее десятилетие, после завершения не достигшей своих конечных целей
«Арабской весны», исламизм и «постисламизм» потеснили в них
национализм на идеологическом поле, однако, окончательно не вытеснили его (Jankowski 2005: 1592; Жерлицына 2022; Хайруллин
2022). А. Сальваторе обоснованно утверждает, что потенциал
транснационализма в исламе таков, что он не в состоянии полностью игнорировать национальные границы (Salvatore 2007). Подводя итог своего исследования «ролей нефти, ислама и арабского национализма» в становлении национальных государств в арабском
мире, А.Ф.А. Хамид заключал: «… изначальные угрозы их выжива-
239
нию, как полагалось, исходили от искаженных форм основанного
на нефти роста… и от наднациональных форм идентификации, а
именно – ислама и арабизма. Однако, как показал наш анализ, национальное государство остается единственной жизнеспособной
политической формой. Это так не только благодаря внешней поддержке, но также, и, вероятно, в еще большей мере благодаря значительным экономическим и политическим ресурсам, накопленным арабскими национальными государствами. С течением времени существующую основу государственного сувернитета становится все труднее разрушить, потому что национальное государство
обретает свою собственную динамику выживания, в процессе которого порождает корыстные интересы, внешние и внутренние, и чья
основная мотивация к действию заключается в поддержании существующего положения дел» (Hamid 1999: 39–40).
Безусловно, правы авторы, призывающие не рассматривать национализм (государственный или этнический) и глобализацию
как две стороны жесткой дихотомии, как всецело противостоящие
друг другу явления. Наоборот, глобализация и рост национализма – две составляющие единого процесса: нарастание универсализирующих тенденций, ведущее к понижению роли национального
государства, вызывает ответную, можно отчасти сказать защитную, реакцию в виде роста национализма (Giddens 1990: 65;
Calhoun 1993; de Cillia et al. 1999; Wang 2000; Lewellen 2003: 172–
173; Chu 2004: 41–44; Özkirimli 2005: 7, 126–161, 195–205; Young
M. et al. 2007: 1–12, 16–29, 49–65; Гринин 2008: 95–96; 2009: 104–
106; Grinin 2009: 197–204; 2012a: 250–258; 2012b: 13–15; Акопов,
Розанова 2010: 82–88; Saul 2010; Bertelsen 2012: 224–226; Rampton
2012). Более того, национализм и глобализация Нового времени
имеют единую суть – универсализацию (но на разном уровне: государственном и всемирном соответственно) – и природу: в отличие от основывавшихся на реальных личных связях социумов исторически более ранних типов, и нации, и глобальное общество –
воображаемые сообщества в андерсоновском смысле этого понятия (см.: Eriksen T.H. 2007: 25–27, 51).
Немало авторов прогнозируют появление в обозримом будущем
«глобального правительства» в виде то ли единого транснационального государства, упраздняющего и объединяющего сегодняшние национальные государства, то ли сохраняющего их, но возвы-
240
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]