Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Постколониальные нации в историко-культурном контексте
.pdf
шающегося над ними, как политические институты Европейского
союза возвышаются над государственными институтами входящих
в него стран (см., например: Guéhenno 1995; Kloos 1995; Ohmae
1995; Appadurai 1996: 158–177; Tamir 2000; Wendt A. 2003; Carneiro
2004; Гринин 2007: 131–162; Grinin 2012a: 207–231; 2012b; Eriksen
T.H. 2007: 76–78; Yunker 2007; Castells 2008; Eriksen E.O. 2009;
Cabrera 2010; Lakić 2011; Sprague 2012; Khan M.Z. et al. 2013: 66–
67; Maldini 2013; Dasgupta 2018). Действительно, логично предпо-
ложить с учетом исторического характера феномена государства,
что в наступающем постиндустриальном и постсовременном мире
нас ждет появление на свет и постнационального, т.е. транснационального, государства. Нам представляется, что отдельные государства не исчезнут во временной перспективе, в которой можно
прогнозировать будущее хотя бы минимально обоснованно и ответственно. Но они будут транснационализироваться в первую очередь в том смысле, что все более существенное влияние на их
функционирование будут оказывать трансгосударственные институты управления, которым сегодня еще только предстоит возникнуть (возможно, во многих случаях – путем преобразования институтов межгосударственных, таких, как ООН), но потребность в которых для решения глобальных проблем уже очевидна.
Возможно, транснационализация приведет к отказу от абсолютного суверенитета как главного атрибута государства в пользу
трансгосударственных институтов управления. Но, подчеркнем, не
к отказу от политической независимости как относительного внутреннего и внешнего суверенитета – права на полную самостоятельность действий в вопросах, имеющих национальное или международное, но не глобальное значение – т.е. речь идет о деабсолютизации, а не исчезновении национального государства. Эта тенденция,
в том числе ее сложность и противоречивость, наиболее очевидна в
Европе с конца ХХ в. (Goldmann 2001). Однако она начинает проявляться и на Глобальном Юге: так, африканские региональные организации (Африканский союз, Экономическое сообщество стран
Западной Африки – ЭКОВАС, Экономическое сообщество стран
Центральной Африки – ЭКОЦАС, Сообщество развития Юга Африки – САДК) в своей деятельности придали законность концепции
гуманитарной интервенции, т.е. праву нарушать суверенитет отдельного государства в общих интересах членов региональной ор-
241
ганизации, а также граждан самого государства, в отношении которого гуманитарная интервенция осуществляется (Gandois 2008).
Если транснационализация государства будет идти, то параллельно ей пойдет и формирование транснациональной культуры, не
упраздняющей, но объединяющей культуры национальные и этнические (Бондаренко 2014б), притом, что процесс ее сложения отстает от связанных с ним процессов политической транснационализации (Andrews 2012). Меняется и содержание патриотизма как
идеи и чувства – он не слабеет, но становится более инклюзивным,
выходя за рамки национализма (Turner B.S. 2002). Национальный
патриотизм непосредственно направлен не на государство, а на сограждан как носителей одной культуры, но до по историческим
меркам недавнего времени (до распада колониальных империй после Второй мировой войны, породившего невиданные прежде миграционные потоки в страны «классических наций») в Европе сограждане, как правило, оказывались уроженцами одного государства – имели общую родину. Нации в Европе имеют глубокую предысторию, и еще в XI–XIII вв. там «… в разных землях формировалось не только государство. В это же время формировалась и родина» (Блок 2003: 428; см. также: Reynolds 1990: 262–302; Jakobsson
1999). В наши же дни культурный национализм постепенно утрачивает конгруэнтность патриотизму – национальный патриотизм сменяется так называемым конституционным патриотизмом (Habermas
1992; 1996: 491–515, 566–567; см. также, например: Müller,
Scheppele 2008; Greve, Zöller 2009: 3–6, 19–44; Барциц 2018;
Zenović 2021). Национальный патриотизм превозносит преданность
согражданам как людям одной культуры, системы ценностей, сложение которых исторически связано с определенной страной –
территорией, по ходу истории обретшей свои политические границы. «К XIX в. понятие “гражданства” получило широкое распространение. Предполагалось, что каждый человек является членом какого-то суверенного образования, причем только одного.
… Таким образом был создан ряд ясно определенных общностей,
каждая с единой территорией и точно определенным списком
принадлежащих к ней индивидов» (Валлерстайн (2020: 132). Ныне же согражданство не подразумевает такого единства априори, а
потому все более сводится к своему формально-правовому аспекту – «вопросу паспорта», постепенно лишаясь прямой связи с кон-
242
кретной культурой (Stevenson 2003), – той, с которой некогда однозначно ассоциировались граждане данного государства, они
же – члены данной нации.
«… в современном мире (по крайней мере, в либерально-демократических странах) все чаще имеет место несоответствие госу-
дарственных границ и границ гражданства. Гражданство делится
между различными политическими сообществами. … Один индивид – одновременно член нескольких политических сообществ на
разных уровнях. … Тенденция к либерализации правил членства в
политическом сообществе нашла выражение в концепции “мультикультурного гражданства”» (Малахов 2007: 187–188; выделено автором. – Д.Б.). В то же время, например, араб из Ливана, поселившийся во Франции и получивший французский паспорт, принадлежит к французской нации, его родной брат, ставший гражданином
Бельгии, – к бельгийской, и оба они также продолжают быть членами нации ливанской. Художественная литература, в том числе постколониальная, как всегда чутко реагирует на изменения в мире, и
потому показательно, что «… постулатом современной литера-
турной культуры становится идея наднациональности, а культурный герой нового времени занимает промежуточную позицию меж-
ду несколькими этносами, цивилизациями, ментальностями и традициями» (Найденова 2012: 101; выделено автором. – Д.Б.). Не случайно Ю. Хабермас (1995) писал о перспективах формирования
«всемирного гражданства» как следствия многоуровневости – от
суб- до транснациональной – идентичности современного человека.
Сегодня в одной нации (гражданами и резидентами одного государства) оказываются носители совершенно разных культур, в то
время как носители одной культуры становятся членами разных политических сообществ – национальных государств, все чаще – более, чем одного. И решающее значение для сложения этой ситуации имела деколонизация в Азии и Африке. «Если ныне стало
очень трудно представить себе гражданство как всего лишь принадлежность к нации (nationality) или членство в национальном государстве, то это, по крайней мере отчасти, из-за антиколониальной борьбы и проекта иного воображения (reimagining) гражданства (как политической субъектности) после ориентализма, [появление] которого она (антиколониальная борьба. – Д.Б.) ускоряла»
(Isin 2012: 567). В прошлом нации возникали в результате приведе-
243
ния в соответствие на определенной территории культурных и политических идентичностей (Gellner 1983) (а точнее, попыток воплощения этого названного П. Сорокиным [1992: 251] «утопией» идеала, оставшегося недостижимым для очень многих сообществ, считающих себя нациями, а свои государства – национальными [Kloos
1995: 120], включая «эталонную» французскую нацию [Rudolph
2006: 38–52; Филиппова 2010: 9–10], не говоря уже о нетипичных
случаях, когда, по мнению некоторых ученых, нации формировались при отсутствии государственного суверенитета, но в условиях
широкой формальной или фактической политической автономии
вплоть до реальной независимости [Бройи 2002: 204; Ноженко
2007: 94, 95]). Ныне же культурные и политические идентичности
снова могут не совпадать не только на практике, но и на уровне
концепции. Ведь сегодня все более широко признается, что быть
членом нации означает в том числе способность проявлять толерантность (сколь бы сложным и противоречивым в теории и политической, общественной практике ни было это понятие [см.: Blommaert,
Verschueren 1998; Ильинская 2007]) к инокультурным согражданам,
чьи культуры и системы ценностей формировались вдали от той
страны, чей паспорт они имеют, даже если сами эти люди родились
уже в ней, т.е. не являются мигрантами. Концепция толерантности –
либеральная по происхождению (De Roover, Balagangadhara 2008) и
потому сегодня наиболее востребована в западных обществах. Однако она может воплощаться и в авторитарных (но не тоталитарных) странах, поскольку толерантность – «это такой способ отношения к “Другому”, при котором особенности частной жизни воспринимаются в качестве безразличных вещей» (Ильинская 2007:
253). А, как мы отмечали выше, не только демократические, но и
авторитарные режимы готовы не вмешиваться в частную жизнь
граждан, в том числе в ее этнокультурном аспекте, если эта частная
жизнь не начинает превращаться в фактор жизни общественной и
политической (как произошло, к примеру, в знаменитом случае с
запретом на ношение религиозной одежды мусульманами во французских школах).
В любом случае, поликультурная нация может сложиться только
в обществе, в котором носители разных культур «играют по одним
правилам», т.е. основывают жизнь вне своего культурного сообщества – в сферах соприкосновения и пересечения различных обра-
244
зующих поликультурный социум культур – на соблюдении единых
для всех его членов государственных законов. Именно признание
верховенства единого государственного права над культурными
нормами отдельных сообществ может стать общим знаменателем
для мультикультурных наций, фундаментальным условием и базовым принципом их существования. Очевидно, что это достижимо
прежде всего в светских государствах, поскольку в поликультурных государствах, официально отдающих предпочтение религиям
тех или иных культурных общностей, отталкивающихся от их заповедей в своем законодательстве, тем более сложно обеспечить равенство граждан и отсутствие конфликта между государственным
законодательством и ценностями «нетитульных» культур. Необходимость развитого гражданского правового сознания создает проблемы на пути к поликультурным нациям и для постколониальных
стран, и для стран, в которых образовались мигрантские культурные сообщества.
Таким образом, в наше время в силу целого ряда фундаментальных причин поликультурность становится новой важнейшей характеристикой нации. И именно это позволяет предполагать, что в
большинстве своем изначально поликультурные постколониальные
страны имеют шанс на опережающее, а не догоняющее развитие в
вопросе нациестроительства, если откажутся от попыток построения наций по классической модели (одна нация – один народ – одна культура) и будут формировать нации, напротив, опираясь на
поликультурность (полиэтничность) своего населения. Однако, как
и в первые десятилетия независимости, в научных публикациях и
газетных статьях авторов из постколониальных государств последних лет нередко проявляется отношение к этническому фактору
как важнейшему препятствию на пути национального объединения,
приводящее к призывам «понизить значение» этничности в политической и общественной жизни во имя достижения национального
единства (см., например, публикации африканских ученых и журналистов: Katsina 2012; Monitor Reporter 2012a; Ogbonnaya, Okafor
2014: 212; Oni, Adebisi 2021: 111–112). Также этническая мобилизация по-прежнему часто рассматривается и африканскими, и не африканскими исследователями как угроза демократизации и общественной стабильности – явлениям, тесно связанным с проблемой построения наций (см., например: Chabal, Daloz 1999: 49–62; Idowu
245
1999: 48–49; Berman B.J. et al. 2004: 1–21, 317–323; Morier-Genoud
2009: 160).
Впрочем, сегодня некоторые ученые, наоборот, настаивают на необходимости не борьбы с этничностью, а опоры на нее для построения мультиэтничных наций (Obi 1993; Bereketeab 2002; Falola 2003:
128–165; Udebunu 2011), на необходимости «обеспечить национальную интеграцию, при этом уважая этнические идентичности» (Bah
2004: 42). Ведь, как писал, обращаясь к опыту родной страны
У.О.О. Идову, «в основе политического конфликта в Нигерии – не
этничность как таковая», а «отсутствие чувства подлинного гражданства» (Idowu 1999: 48). Несмотря на существующие в очень многих государствах Африки и Азии проблемы в межэтнических отношениях и «недостроенность» в них наций, некоторые исследователи,
в том числе из постколониальных стран, задаются вопросами: «Но
взаимоисключительны ли этническое сознание и нациестроительство? Могут ли они сосуществовать как взаимодополняющие силы?»
И отвечают на них: «Этническая и национальная самоидентификации не обязательно противостоят и могут усиливать друг друга. Этническая идентичность может быть мощным инструментом усиления и поддержания позитивной, объединяющей национальной идентичности» (Tewolde 2020; см. также: Agbu 2011).
Этничность может играть такую роль, если не перерастает в этнонационализм, или этноцентризм – идеологию превосходства одной этнической общности над другими, в некоторых частях постколониального мира, особенно в субсахарской Африке, тесно связанный с трайбализмом (Shaw-Taylor 2008). Этничность может играть
эту роль тем более успешно, потому что в постколониальных странах основной водораздел пролегает между культурами составляющих абсолютное большинство населения автохтонных народов,
различия между которыми не столь разительны, как между культурами коренного населения и многих общин мигрантов – двух основных «культурных акторов» в современных странах Запада.
Не случайно в постколониальных странах, в частности, африканских, до сего дня «территориальный (т.е. государственный. – Д.Б.)
национализм обычно не состязается прямо с этничностью… Этничность только изредка приобретала форму этнонационализма…»
(Young C. 2012: 332). Ученые отмечают, что, как правило, политические конфликты в Африке связаны с борьбой за контроль над го-
246
сударством, а не с попытками его развалить, разделить по этническому признаку (Dorman 2015: 193). Помимо ганда, о чьем этнонационализме мы писали выше, ярчайшими примерами этого явления
в Тропической Африке могут служить ашанти в Гане, йоруба и игбо в Нигерии, кикуйю в Кении, причем из этих народов только у
нигерийских этнонационализм порой имеет сепаратистский оттенок (Waller 2013: 98; Ojukwu, Oni 2017), приведший к гражданской
войне 1967–1970 гг. и вновь становящийся все более заметным буквально в наши дни. Тем не менее, рост этнического, религиозного и
регионального сепаратизма (см., например: Lambert M.C. 1998;
Phadnis, Ganguly 2001: 312–349; Udebunu 2011; Bereketeab 2016;
Juma 2017; Matsumoto 2019; Kingsbury 2021: 118–202), который, не-
смотря на обретенную постколониальными государствами за десятилетия существования устойчивость (что выразилось в относительно малой успешности сецессионистских движений в постколониальном мире до сего дня [см., например: Tull 2011; Seymour
2013; Kaya, Whiting 2015; Cabestan, Pavković 2017: 145–253; Webb
2017; Thomas 2018; Thomas, Falola 2020; Денисова 2021]), все же,
по мнению некоторых исследователей, потенциально в состоянии
привести к распаду по крайней мере некоторых из них (Aspinall,
Berger 2001; Ndlovu-Gatsheni 2008a; Ezeagwu 2012).
Не менее логичным, чем сепаратизм, проявлением этнонационализма является ирредентизм – стремление воплотить на практике
идею о том, что люди одного народа должны жить в одном государстве (Yagcioglu 1996; Baird 2016; Siroky, Hale 2017). В Африке
это проявление этнонационализма представлено прежде всего политическим движением туарегов, ставящим цель создать собственное государство этого народа не отделив населенные им земели от
одного государства, а, объединив в нем части территорий нескольких стран, прежде всего – Нигера и Мали (см., например: Djibo
2002; Alzouma 2013). Попыткой создания туарегами своего государства хотя бы на части территории Мали было провозглашение в
2012 г. Независимого Государства Азавад; впрочем, инициативу у
них перехватили исламские радикалы (Lecocq et al. 2013; Baldaro,
Raineri 2020; Филиппов 2021). Аналогичным примером в Азии являются курды, борющиеся за создание государства Курдистан на
части территорий Сирии, Ирака, Ирана и Турции (см., например:
Bengio 2014; Khalil 2016).
247
Л.Е. Гринин (2009: 104; см. также: 2007: 154) совершенно прав:
в современную эпоху «… национализм усиливается потому, что ослабевают как системы государства». Отделение Сингапура от Малайзии в 1965 г., Бангладеш от Пакистана в 1971 г., Эритреи от
Эфиопии в 1993 г., Южного Судана от Судана в 2011 г. и фактический распад Сомали после 1991 г. остаются яркими, но в целом не
характерными страницами истории Азии и Африки, однако многочисленность сепаратистских движений во многих странах обоих
континентов заставляет не исключать их дальнейшего усиления и в
ряде случаев победы как альтернативы мультикультурному нациестроительству в границах существующих ныне государств. Опять
же необходимо отметить, что одним из «источников вдохновения»
для этносепаратистских движений являются труды некоторых ученых. Как справедливо пишет С. Малешевич, «… как обществоведы, мы несем определенную ответственность за концепции, которые мы используем, – концепции, которые очень часто проникают
в дискурсы публичной политики и находят применение в повседневной практике и институтах современного национального государства. … эти процессы могут зайти далеко, когда этничность и
национальность (nationess) оказываются институализированными и
используются как средство в политической борьбе элит. В своей
наиболее радикальной форме “идентичность как идеология” сравнительно легко становится основой экстремистских политических
проектов и политики геноцида» (Malešević 2006a: 5).
В частности, некоторые антропологи из стран Азии и Африки,
идеологи «индигенного национализма», утверждают, «… например, что бенгальский национализм (а значит, и бенгальская нация)
в Индии существовал до возникновения собственно индийского национализма времен Дж. Неру и И. Ганди. Появляются работы африканских ученых с подобными изысканиями аборигенного национализма колониальных времен. В них подвергается сомнению правомочность постколониальных африканских национализмов нетрайбалистского (гражданского) типа (нигерийского, сомалийского, суданского и других) и обосновываются давность и нынешняя
легитимность мининационализмов в рамках многоэтничных государств Африки» (Тишков 2021а: 138). Кстати, эта ситуация еще раз
подчеркивает особость танзанийского национализма, также апеллирующего к доколониальному прошлому, но находящего в нем опо-
248
ру для утверждения не трайбализма, а национального единства.
Стремление приписать своему народу особую древность не есть
«привилегия» некоторых ученых из постколониальных стран. Это
одна из общих черт этнонационалистического дискурса, имеющая
в том числе явную политическую составляющую. Так, «историки,
работающие в современных европейских национальных государствах, приложили массу усилий для того, чтобы продемонстировать,
что их нации действительно очень старые, хотя обычно они были
созданы в XIX в.» (Eriksen T.H. 1993a: 71).
Есть и обществоведы, в том числе и в первую очередь в постколониальных странах, которые призывают к полному соблюдению
права наций на самоопределение, т.е. допускают решение проблем
политэтничных государств посредством их разделения на суверенные государства отдельных народов. К примеру, нигерийский философ Е.К. Огундоволе призывает к «освобождению наших разнообразных народов из лап Нигерии» и к «индивидуализации наций,
под которой понимается отделение одной или более нации от до
сих пор многонационального или полиязычного государства», если
не удастся преобразовать de jure федеративное, но de facto унитарное нигерийское государство в духе «свободного союза, подлинно-
го федерализма (как его часто любят называть)» (Ogundowole 2004:
156, 157–158; 2005: 137; выделено автором. – Д.Б.; см. также:
Njoku C.I. 2018).
Возможно, федерализация административного устройства и
политической системы в самом деле станет выходом из положения для некоторых постколониальных стран. Уже достаточно долгое существование ряда федераций в Азии и Африке, недавние
попытки осуществить переход к федерации еще в нескольких
странах, множащиеся призывы перейти к федеративной организации в некоторых поныне унитарных государствах или к подлинной федерации от декларативной в официально федеративных государствах (см., например: Лебедева 2001а; 2005: 44–49; 2006: 20–
23; Kymlicka, He 2005: 244–287; Paden 2005; Соколов 2006; Ogundowole 2006; He et al. 2007; Chakrabarty B. 2008: 84–109; Петрук
2009; Aluko, Ajani 2009; Кузнецов, Золотухин 2010: 190–215; Ча-
щина 2010; Abutudu 2010; Ekhator 2012: 50–51; Fessha 2012;
Granger 2013; Erk et al. 2014; Натуфе, Турьинская 2015; Турьин-
ская 2015; Oni, Faluyi 2018; Kumar 2019; Bhattacharyya 2021; Ojo
249
2021) свидетельствуют, помимо прочего, о том, что стоящее за
унитарной моделью постколониального государства следование
представлению о единой нации как замене, а не дополнении этнокультурному многообразию не дало желаемых социально-политических результатов.
Смысл федеративного устройства видится тем, кто его предлагает, в возможности таким образом разрешить важнейшую для постколониальных государств проблему искусственных усложненных полиэтничности и полисоциумности (особенно ярко выражающихся в явлении трайбализма) и укрепить государственный
суверенитет. Однако, в частности, пример Эфиопии (только шесть
лет, с 1935 по 1941 г. находившейся под оккупацией Италии, но в
данном случае, несомненно, могущей рассматриваться в одном
контексте с постколониальными странами) показывает, что создание так называемой этнической федерации, в которой субъекты
выделяются на сугубо этнической основе (см., например:
Teshome, Záhořík 2008; Záhořík 2010; Amsalu 2014; Taye 2017; Исмагилова 2018), вполне может привести к противоположному, но
столь же негативному для общества и государства эффекту: чрезмерной актуализации жестко обозначаемых и поддерживаемых
государством этнических идентичностей граждан в ущерб, за счет
идентичности национальной, а это путь к гражданской войне и
потенциально – распаду единого государства. Следование модели
этнического федерализма не привело к решению этнополитических проблем и в странах Южной Азии – Непале и Пакистане
(Aalen, Hatlebakk 2008; Khan M.S. 2014).
Не случайно существует серьезная научная критика концепции
этнического федерализма как таковой (см., например: Филиппов
2003; Erk 2006: 108–110; Erk, Anderson 2009; Anderson L.D. 2013;
Тишков 2021в: 141–153). Как подчеркивают В.А. Тишков и
Ю.П. Шабаев (2013: 61; выделено авторами. – Д.Б.), «… этниче-
ский принцип построения государств ведет к ослаблению государственного единства… Гражданская нация разрушается, когда в
процессе государственного строительства не удается преодолеть
этнический сепаратизм. Из этнонаций не рождается политическая
(гражданская) нация…». То есть децентрализация государства, в
которой сторонники этнического федерализма видят панацею из-за
ее способности предотвратить прямое управление народами из
250
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]