Добавил:

ivanov666 Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.

Вуз:

Башкирский Государственный Аграрный Университет

Предмет:

[НЕСОРТИРОВАННОЕ]

Файл:

Модели рассуждений - 2. Аргументация и рациональность. Сборник научных трудов

.pdf

Скачиваний:

Добавлен:

07.09.2026

Размер:

2 Мб

Скачать

☆

<<< < Предыдущая 1 23 / 253 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 > Следующая >>>

À. И. Мигунов

мальной, поскольку изучает не просто формы мысли, а реальный процесс функционирования языка, элементарными единицами которого являются речевые акты.

1. Античная риторика позиционировалась как форма убеждающей речи. И эта ее функция до сегодняшнего дня часто ассоциируется с риторикой. Но античная риторика носила синкретический характер. После того как от нее

отпочковалась аргументация как предмет особой, отличной от риторики области знания, в риторике осталось то, что и составляло ее суть, она всегда была искусством рождения мысли, которая рождается и воспроизводится словом. Мысль, чтобы обладать определенностью, чтобы быть, должна обрести определенную форму, то есть должна быть высказана. Форма сказывания определяет чтό

сказано. Риторика как искусство слова есть, по сути, искусство рождения мысли. Ибо слово есть там, где есть мысль, рождаемая словом. Фигура речи рождает определенный смысл, который иначе не откроется. Всякий обнаруживает это в своем рассуждении-размышлении, посредством которого стремится понять мир, то есть сформировать с помощью слова

из смутной интуиции ясную мысль. Как соотносится

этот смысл, рождающийся в слове, и мир, о котором речь?

С одной стороны, вещь должна сказаться в языке, открыться своим смыслом, который она обретает лишь в пространстве человеческого бытия и открывает, сказываясь в речи. Через слово, которым мы указываем на сущее

, называя его, мы ничего не узнаем о мире. Чтобы взять в толк, открыть вещь разуму, мало указать на нее пальцем, выделить ее из предметного мира, зафиксировать ее внешнюю, чувственную нетождественность другим вещам, называя ее собственным именем. Мы должны ее рассказать, раскрыть в речи.

Но важен и другой момент.

Изменение порядка речи, перемещение слова в иное поле семантического напряжения создает новое смысловое образование, которое может не быть результатом поиска формы мысли, адекватной смыслу референта. Оно может быть результатом игры со словом, той фунда-

Модели рассуждений — 2: аргументация и рациональность

ментальной игры, которая свидетельствует о разуме. Но этот новый, не видимый еще в реальности смысл не только не чужд самой реальности, он указывает на предмет, который мы еще должны обнаружить, исследуя наш мир. Прежде чем быть найденным в референте, смысл присутствует в языке. Так, всякая метафора имеет онтологическую интерпретацию, не

сводимую к онтологическому значению ее частей [9]. Новый смысл, порождаемый метафорой, отличен от смысла ее частей и указывает на новый референт, иную реальность, которую нельзя заместить референтами взаимодействующих в метафоре терминов. Причем, ключ к пониманию и поиску этой реальности дает порядок речи. Сама реальность оказывается познаваемой через

порядок речи, поскольку в слове обнаруживается смысл, который открывает ее нашему разуму. Известный нам мудрец, сказавший, что для него как философа движения не существует, был прав. Движения действительно нет для нашего разума до тех пор, пока мы его через слово не обнаружили. А для этого надо не показать движение, как глупый ученик, а рассказать его, т.

е. выразить в языке не-

это сделал его

противоречивым образом. И пока мы не способны это сделать, наш разум не знает, т.

е. не видит движения. Указать на вещь

другому разуму я также могу только через слово, в котором для моего разумного собеседника откроется смысл, позволяющий его разуму «увидеть» эту вещь. Непосредственным источником смысла является не познаваемый нами мир, а язык; он формируется в языке еще до того как соответствующий ему фрагмент реальности будет зафиксирован познающим человеком. Только тогда мы его в мире обнаружим, когда в языке уже существует возможность рассказать его. Сама реальность лишена смысла, смысл порождается в языке, когда мы пытаемся в своем рассуждении рассказать мир, т.

е. разумом своим

пытаемся его обнаружить.

Риторика — искусство, отвечающее за порядок речи, отвечает тем самым и за осмысленность речи, то есть за правдивость сказывания вещей, за возможность миру открыться в слове. Мы потому и можем дать истинностную оценку сужде-

À. И. Мигунов

нию, что оно не абсурдно, в его содержании возможна истина бытия. Бессмысленные, семантически аномальные суждения не могут быть ни истинными, ни ложными.

Итак, фигура речи — это один из механизмов рождения нового смысла. Но фигура речи с очевидностью демонстрирует диалогическую природу слова. Фигура речи имеет место лишь тогда, когда этот смысл

рождается в разуме слушателя, поскольку задача состоит в том, чтобы благодаря усилиям говорящего эта мысль родилась для слушателя. Если это происходит, то риторическая фигура имела место. Иначе говоря, чтобы риторическая фигура случилась, недостаточно авторских усилий оратора или писателя, необходимо соавторское усилие слушателя или читателя. Более того, оратор

сам может не понимать, что он сказал, когда он это сказал, но слушатель поймет, и риторическая фигура случится без ведома говорящего. Правда, в этом случае мы не можем сказать, что оратор сказал, то есть, что акт речевого общения состоялся. Вполне естественно, что оратор, обращаясь к многочисленной аудитории, произносит сразу

множество речей, полагая, что произносит одну единственную. Так, Кассио у Шекспира в «Отелло» говорит: «Прощай, честный Яго». Для зрителя это — ирония или даже сарказм, для Кассио — это нормальная не фигуральная речь. А для Яго? Для Яго это, скорее, косвенный речевой акт, авторство которого не принадлежит Кассио и который свидетельствует, что обман удался. Фигура речи — продукт совместного речевого действия оратора и слушателя, но последнее слово остается за слушателем.

Люди, уверенные в своей разумности, говорят, что они, производя речевое действие, имеют нечто в виду, то есть порождают посредством этого действия некоторое высказывание с определенным значением. Но что означает сказать

нечто определенное кому-либо? Прежде всего, должно быть ясно, что сказать нечто определенное, ни к кому не обращаясь, нельзя. Сказанное никому — абсурд. Ситуацию может спасти только разумность говорящего, который сам присутствует в этом акте

Модели рассуждений — 2: аргументация и рациональность

речи как слушатель, то есть понимает, что говорит. Безумец, говорящий с ветром, никому ничего не говорит, ибо речь его лишена смысла. Хотя наблюдающий эту сцену зритель обнаруживает в его словах смысл. Смысл не принадлежит речевому акту, его пропозициональному содержанию. Смысл порождается разумом слушателя. Не слух, а разум делает

нас слушателями. И оратором этот смысл не высказывается, а постигается им в его собственной речи, поскольку он слышит себя, то есть понимает, что говорит. То, что называют намерением сказать нечто, и есть свидетельство умения говорящего слышать самого себя. Или, как говорит Дж. Р. Серль, «то, что мы

можем иметь в виду, является функцией того, что мы говорим. Субъективное значение обусловлено не только намерением, но и конвенцией» [7, с. 160]. Последнее суждение необходимо уточнить — само намерение является продуктом языка, о конвенциях которого идет речь. Умение слушать и читать первично и лежит в основе, является условием умения говорить

и писать.

Безумец, не только обращаясь к ветру, но и говоря с разумным, никому ничего не говорит, даже если произнесенное им вполне могло бы быть произнесено мудрецом. Пусть разумный, т.

е. слушатель, понимает сказанное безумцем. Но по-

нимание — это не просто состояние моего разума относительно сказанного, это процесс понимания. Результатом этого процесса является состояние моего разума, позволяющее мне утверждать, что я знаю, что сказано. Но разве я могу знать, что сказал безумец, если он сам этого не знает, то есть

если он отсутствует в своем акте речи как слушатель. Когда мы передаем слова говорящего: «S сказал: ”Пора идти спать”», мы тем самым демонстрируем, что не берем на себя ответственность за интерпретацию смысла сказанного. Но когда мы заявляем, что S посоветовал идти спать, мы не только интерпретируем смысл сказанного S, но и

констатируем тем самым, что S воспринимается нами как человек разумный, отвечающий за свои слова, то есть понимающий сказанное так же, как и мы это понимаем. Поэтому, когда мы говорим, что попугай сказал: «Пора идти спать», мы понимаем, что попугай, произнося эти зву-

À. И. Мигунов

ки, ничего не сказал, поскольку вряд ли решимся утверждать, что попугай посоветовал идти спать.

Оратор, не понимающий того, что он говорит, т.

е. отсутст-

вующий в своем акте речи как слушатель, ничего не говорит. Его речь безумна, хоть это и не всегда можно заметить в то время, когда он эту речь произносит. Глупец может не понимать и тысячной доли того, что мудрец слышит в его акте речи. Беседы с мудрецом полезны

, поскольку ты получаешь шанс узнать, что ты «сказал ему». Но это только в том случае, если ты способен и страстно желаешь приподняться до мудреца, чтобы иметь шанс услышать хоть что-то, что имеет отношение к тому, что он слышит.

Сказать нечто определенное собеседнику означает:

1. Говорящий сам понимает,

что именно говорит. Или другими словами: произнесенное должно обладать субъективным значением.

2. Но сказать можно только средствами определенного

языка. Того самого языка, которым владеет слушатель. Поэтому говорящий должен быть компетентным носителем этого языка.

3. Слушатель должен сформировать субъективное значе-

ние, чтобы сказанное оратором стало сказанным для него. Бе-

, как известно, ничего сказать нельзя, поскольку он не

зумцу способен сформировать субъективное значение, то есть поскольку он безумен.

4. А это означает, что слушатель должен быть компетент-

ным носителем этого языка и его уровень компетентности в пределах предмета речи должен быть близок к уровню компетентности говорящего. Близость уровней компетентности

является важным условием возможности диалога. Как известно, по существу, «тайное знание» является не следствием скрытности его носителей, а результатом «некомпетентности» тех, кто пытается его обнаружить. Обнаружить это знание можно только в том случае, если в твоем разуме уже существуют предпосылки для него.

Модели рассуждений — 2: аргументация и рациональность

5. Совершая речевое действие, говорящий не только дол-

жен иметь определенное намерение получить некий результат посредством этого действия. Он должен продемонстрировать слушателю свое намерение получить определенный результат посредством этого действия так, чтобы слушатель это его намерение осознал в силу того, что он является компетентным носителем языка, то есть владеет теми

конвенциями языка,

следуя которым говорящий формирует свое речевое действие.

Так, для совершения некоторого риторического действия я должен владеть соответствующими конститутивными правилами, выполняя которые я и совершаю это действие. Но этого условия недостаточно. Необходимо, чтобы слушатель владел этой же системой конститутивных правил формирования риторических фигур. Они и позволяют оратору

сообщить слушателю определенный смысл с помощью соответствующих риторических фигур. Оратор, употребляющий риторическую фигуру, должен быть уверен, что его слушатели имеют в своем репертуаре средств процедуру, позволяющую расшифровать сказанное им и получить пропозицию, которую оратор адресовал слушателю. Знание этих правил свидетельствует не только о том, что мы умеем

говорить, но и о том, что мы понимаем, что значит уметь говорить. Пусть мы не можем сформулировать эти правила, но тот факт, что мой собеседник сыронизировал и я понял его слова как иронию, свидетельствует о том, что мы этими правилами владеем.

2.1. Выполняют ли фигуры речи аргументативную функ? На первый взгляд кажется, что между механизмами дей-

цию ствия риторической фигуры и аргумента, скорее всего, имеет место различие, напоминающее отношение между пресуппозицией и посылкой умозаключения. Посылка выполняет, безусловно, аргументативную функцию. Но выполняют ли ее пресуппозиции. Посылка всегда логически предшествует следствию. Независимо от того, ищем ли мы все

возможные следствия из уже имеющихся посылок, либо ищем основания для утверждения уже имеющегося тезиса, который после обнаружения соответствующих оснований становится их следствием.

À. И. Мигунов

В каком смысле предшествуют пресуппозиции? Семантической пресуппозицией некоторого высказывания В будет такое высказывание А, которое и при истинности и при ложности высказывания В обязательно истинно. В том случае, если А оказывается ложным, это не ведет к ложности В. В не истинно и не ложно, в этом случае оно оказывается семантически

аномальным высказыванием. А речевое действие B имеет прагматическую пресуппозицию A, если всякое употребление B обязывает компетентного носителя языка считать A само собой разумеющимся и известным не только ему самому, но и слушателю. Если же пропозициональное содержание речевого акта A оказывается с точки зрения слушателя ложным

или оказывается нерелевантной его иллокутивная сила, то у слушателя появляются основания говорить о странности речевого поведения оратора.

Посылка и заключение в логически валидном рассуждении связаны отношением логического следования, в котором ложность посылки не превращает заключение с необходимостью в ложное высказывание, ложность же заключения делает посылку ложной

. В случае с пресуппозицией оказывается невалидным рассуждение, в правильности формы которого странно было бы сомневаться. Если А является пресуппозицией высказывания В, то из истинности В необходимо следует истинность А. Но если А оказывается ложным, то делать заключение о ложности В нельзя, ибо В в этом случае

не истинно, но и

не ложно. Получается, что modus tollens

B A, ∼A

∼ B

здесь не работает? Это было бы странно. И, конечно же, modus tollens здесь не опровергается, поскольку его здесь нет. Преж-

де всего потому, что B и A связывает не логический союз импликация, которым мы склонны выражать отношение имплицирования, а семантическая или прагматическая связь, порождаемая контекстом — как вербальным, так и

невербальным —

и к отношению логического следования не сводимая. Особен-

Модели рассуждений — 2: аргументация и рациональность

ность такого рода отношений Г. П. Грайс выражал через понятие коммуникативной импликатуры [1]

, которое указывает на

отношение прагматического следования. Речевое действие B порождает импликатуру, импликатом которой является речевое действие A, которое не произносилось, но становится само собой разумеющимся для компетентного носителя языка. В этом случае, если речевое действие B оказывается неуспешным или неэффективным, то есть не узнается или не принимается

слушателем, то коммуникативная импликатура разруша-

ется и речевое действие A не совершается для слушателя.

В умозаключении, где одной посылкой является импликация, а другой — отрицание ее антецедента, об истинностном значении ее консеквента ничего определенного сказать нельзя, но если вторая посылка — утверждение ложности консеквента, то ложность антецедента — необходимое следствие. Их связывает

независимое от контекста логическое имплицирование, в котором истинность логического следствия является необходимым условием истинности его основания. Ложность же пресуппозиции или импликата, порождаемого речью оратора, делает речевой акт B абсурдным, указывает на безумца. Поскольку их связывает отношение прагматического следования.

2.2. Что значит понимать суждение? Знать при каких усло-

виях

оно является истинным, а при каких ложным? Знать есть ли у меня основания для его утверждения или нет? Однако понимание не сводимо к истинностным характеристикам или условиям обоснованности. Прежде чем обосновывать некоторую мысль для слушателя, необходимо, чтобы слушатель эту мысль имел в своем разуме. Мысль должна случиться в разуме. Но мысль не случается без достаточных на то оснований. Речь идет не об основаниях, которые я нахожу в своем разуме для утверждения ее истинности или для согласия с ней. Нужны основания для ее узнавания. Мысль не обладает состояни-

Следует отличать, конечно, вслед за Г. П. Грайсом коммуникативную

импликатуру от конвенциональной. В последней импликат непосредственно вытекает из сказанного, является частью его значения.

À. И. Мигунов

ем покоя, она лишь момент процесса мышления, постоянно воспроизводимый, пока я рассуждаю. Как любил повторять Мераб Мамардашвили, одна и та же мысль не может случиться дважды, она всякий раз иная, поскольку должна родиться вновь. Она рождается всякий раз заново, как только я делаю соответствующий объект предметом своего размышления. Определенность мысли

производна от языка, посредством которого мой разум воспроизводит себя. Язык, в котором я мыслю, диктует не только форму существования этой мысли, но и ее содержание [3]. Речевой акт, который должен вызвать в сознании слушателя определенную мысль как следствие моего обращения к нему, должен обладать не только иллокутивной определенностью

и соответствовать необходимым конвенциям данного языка, соответствовать необходимым конститутивным правилам этого языка, он должен занимать определенное место в соответствующей схеме дискурсивного действия, которую называют риторической фигурой. Прежде чем обосновывать приемлемость моего утверждения для другого, я должен создать у него основания для рождения этой мысли в его сознании, основания ее узнавания.

Другими словами, можно говорить о существовании двух форм обоснования: формы риторического обоснования (когда сказываемое помещается в поле достаточных оснований для формирования определенного смысла), то есть формы рождения определенного смысла для другого, и формы аргументативного обоснования, то есть формы обоснования приемлемо-

сти для другого человека

положения, смысл которого в его

разуме рождается как отклик на усилия говорящего. В реальной речи эти две формы существуют в единстве, но в теоретическом исследовании мы их должны различать. Так, формой риторического обоснования, то есть придания определенного смысла высказыванию в разуме слушателя, который пытается понять сказанное, найти сказанному

определенное место в контексте своего знания предметной области, о которой идет речь, может служить ирония. Оратор здесь не обосновывает

Модели рассуждений — 2: аргументация и рациональность

высказанную мысль, он ее сообщает1. И здесь совсем не обязательно, чтобы слушатель знал, что такое ирония. Он может не отличать по именам одну фигуру речи от другой. Но чтобы речь обрела форму иронии, необходимо, чтобы слушатель воспринял ее именно как иронию, определенным образом истолковав. Говорящий, заинтересованный в том, чтобы пропозициональное содержание его

речевого акта было правильно понято слушателем, должен озаботиться и тем, чтобы соответствующие конститутивные правила иронии были выполнены, чтобы ирония случилась. Другими словами, он должен так строить свою речь, чтобы обеспечить правильное понимание слушателем сказанного им, то есть найти адекватные средства

выражения мысли

. Справедливо заметил Дж. Остин: «Я только

тогда имею право сказать, что предупредил аудиторию, когда она услышала мои слова и восприняла их должным образом. Иллокутивный акт может состояться только тогда, когда нам удается воздействовать на аудиторию. …Таким образом, осуществление иллокутивного акта включает в себя обеспечение

усвоения (securing of uptake)» [5, с. 58]. Но что означает

обес-

печить усвоение, правильное понимание слушателем субъективного значения сказанного, то есть того, что сам оратор намеревался сказать или что он слышит в своем слове? Ведь я только тогда могу сказать, что акт общения состоялся, когда усвоение субъективного значения обеспечено.

Ф. Стросон показывает недостаточность грайсовского

П. толкования того, что означает высказывать собеседнику в акте общения субъективное значение: «S выражает субъективное значение при помощи высказывания x, если S намерен (i

Строго говоря, мысль нельзя просто сообщить. Ее нужно услы-

шать, понять и затем принять или не принять.

Адекватными средствами выражения мысли я называю такие, благодаря использованию которых между моим пониманием сказанного (мною) и пониманием слушателя (сказанного мною) возникает от- ношение тождества.

) про-

<<< < Предыдущая 1 23 / 253 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 > Следующая >>>

Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]