Многопартийность в России в начале ХХ века

на должна была решить и целый комплекс внешнеэкономических проблем: освободить внутренний рынок от «германского засилия», ликвидировать германскую посредническую торговлю, пересмо­треть русско-германский торговый договор. Во внутренней политике России также должны быть проведены структурные реформы, укре­питься позиция Государственной думы. Вместе с тем Россия долж­на защитить общечеловеческие культурные и духовные ценности от «бронированной» германской милитаризированной машины и т. п. Иными словами, с победоносным исходом Первой мировой войны либеральные идеологи и политики связывали дальнейший экономи­ческий и политический прогресс страны, укрепление ее международ­ного авторитета, сближение со странами западной демократии. Все это вместе взятое, по их представлениям, и должно было привести к созданию подлинно «Великой России», о которой мечтало не одно поколение русских либералов.

Из этих общетеоретических замыслов логически вытекал лозунг «Война до победного конца», ибо только с таким ее исходом все об­щие рассуждения приобретали практическое воплощение. Выступая с трибуны IV Государственной думы 27 января 1915 г., лидер фрак­ции прогрессистов И.Н. Ефремов сформулировал доминантную ли­нию либеральной политики: «Преждевременное заключение мира было бы предательством жизненных интересов России»

Что касается программ консервативных партий, то в них вопросы внешней политики нашли весьма слабое отражение. Так, например, в программе Русского собрания в самой общей форме говорилось о необходимости укрепления боевой готовности сухопутных и мор­ских военных сил России, которые должны создаваться «средствами и трудом ее народа, а бремя содержания военных сил должно лечь равномерно на население всего государства»

.

ную оценку расстановки сил на международной арене, определяли основные направления внешнеполитического курса России. Вместе с тем между идеологами консерватизма не было единства взглядов от­носительно выбора союзников для оптимального разрешения внеш­неполитических проблем. Эти расхождения в значительной мере обусловливались критическим отношением ряда правых консерва­торов к западноевропейским странам с парламентскими режимами, предпочтение отдавалось странам, где продолжали существовать тра­диционные монархические режимы и с которыми существовали тра­диционные династические связи. Поэтому вплоть до начала Первой мировой войны в среде консервативных идеологов дебатировался вопрос о выборе Россией в качестве стратегического союзника либо Германии, либо Франции и Англии. Казалось, что начавшаяся Пер­вая мировая война должна была положить конец столь затянувшейся дискуссии в консервативной среде, заставить более четко определить свою позицию, что, скорее всего, было обусловлено ситуационны­ми изменениями, чем сущностным пересмотром базовых концеп­туальных геополитических представлений и внешнеполитических ориентиров

.

В послесловии к коллективной монографии «Модели обществен­ного переустройства России. ХХ век» при подведении итогов иссле­дования разных типов моделей и субмоделей был сформулирован ряд общих выводов

Во-вторых, в условиях трансформаций практически невозможно достигнуть общенационального согласия и совместными усилиями выработать общенациональную идеологию, позволяющую хотя бы на короткий период достигнуть консенсуса в рамках разновектор­ного общественного мнения. Сложившаяся в стране после реформ 1860–1870-х гг. ситуация, наоборот, стала одним из основных прово­кативных факторов, блокирующих возможность достижения обще­национального согласия и, следовательно, возможность выработки общенациональной идеологии. Именно в логике накопления и углу­бления противоречий шло развитие общественной мысли и обще­ственного движения в России. Именно этим объясняется появление различных моделей и субмоделей ее общественного переустройства, которые в силу обстоятельств не только не могли быть согласованы,

но с каждым годом дезинтегрировались друг от друга, провоцируя ожесточенность полемики между идеологами разных общественно­политических направлений и течений. Интеллектуальная жизнь в России напоминала минное поле, где в любой момент мог возник­нуть конфликт, при этом не имело значения, где это произойдет – в аристократическом салоне или демократическом клубе, обще­ственном объединении или формирующихся политических партиях. По мере утраты авторитарным режимом исторической инициативы возрастала интенсивность разработки моделей и субмоделей пере­устройства России, исходящих из общественной интеллектуальной среды. Если же учесть, что умеренные и урезанные реформы стали дополнительным стимулятором уже существующего культурного и идеологического раскола, уходящего своими корнями в глубину ве­ков, то становятся понятными причины все более углубляющейся дифференциации и на уровне общественного сознания, и на уровне пробуждающегося массового сознания.

в ходе противоречивого пореформенного развития России. Именно этим объясняется совокупное выдвижение всего комплекса проблем, объясняющее неразрывность соединения политических и социаль­ных вопросов, т. е. органическое соединение политической (консти­туционной) и социальной революции. В этом было существенное отличие российской революции от западноевропейских буржуазных революций ХIХ в., что не могли понять многие идеологи и политики.

иллюзию о возможности их быстрого воплощения в жизнь, что по­зволяло надеяться на преодоление отсталости, освобождение от по­литического, экономического, социального и национального гнета, улучшение своего материального положения. В массовом сознании социалистические модели ассоциировались с традиционными иде­ями справедливости, которые стали мощной мобилизующей силой сначала в борьбе с авторитарным, а затем и кратковременным либе­рально-демократическим режимом.