Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Актуальные проблемы договорного права. 2021. Коллективная монография, подготовленная выпускниками, аспирантами, магистрантами и студентами кафедры гра
.pdf
О методах прояснения выраженного и подразумеваемого содержания договора
служит запрет судам перетолковывать договор и навязывать сторонам
новые условия, которые они в текст не закладывали. А именно при отступлении от golden rule такой исход становится наиболее вероятным.
Еще одно важное правило, связанное с вышеупомянутым, ‒ запрет
сторонам представлять доказательства, свидетельствующие об их истинных намерениях при заключении договора, если они противоречат
тому, что написано в тексте договора (parol evidence rule). В странах
общего права такой жесткий подход оправдывают защитой определенности правоотношений. Большинство дел, в которых так или иначе
встает вопрос о толковании, ‒ коммерческие, а такой подход способствует большей стабильности оборота1.
Однако сегодня данный подход все больше критикуется. Профессор
Steven J. Burton утверждает, что такой жесткий подход к толкованию
нарушает свободу договора: «Нет более верного способа неверно истолковать любой документ, чем читать его буквально». Профессор
приводит в пример дело Dennison v. Harden, в котором убежденность
суда в правильности такого подхода привела к негативному результату
и несправедливому судебному решению.
Между сторонами был заключен договор купли-продажи земельного участка, на котором располагался сад. В договоре было указано, что
в цену покупки включены «фруктовые деревья». Покупатель пришел
в суд с иском, заявляя, что продавец нарушил данное им заверение,
в котором указывал, что на участке растут 276 тихоокеанских золотых
персиковых деревьев. Но на деле оказалось, что на участке произрастают только кустарниковые персиковые деревья, не представляющие
практически никакой ценности. Покупатель попытался представить
суду доказательства – заверения продавца, данные им в ходе переговоров, а также согласие продавца представить документы от компаниипитомника, поставлявшей деревья. В этих документах также было
указано, что поставленные продавцу для посадки деревья являются
дорогостоящими саженцами персикового дерева.
Руководствуясь parol evidence rule, суд первой инстанции, а за ним
и Верховный суд Вашингтона отказали в удовлетворении требований
покупателя, указав, что «договор предусматривал наличие на участке
„фруктовых деревьев“, он и получил фруктовые деревья»2.
Однако в английской доктрине обсуждается значительное число
исключений из parol evidence rule. Например, в ситуации, когда стороны
1
Kornet N. Op. cit. P. 160.
2
Burton S.J. Elements of Contract Interpretation. N.Y., 2009. P. 19, 20.
121
А.Ю. Анисимова
не намеревались полностью урегулировать свои взаимоотношения
в договоре, нет оснований не рассматривать иные доказательства, которые они представят суду. Также данное правило не действует в случае,
когда одна сторона хочет доказать недействительность договора ввиду
того, что он заключен под влиянием обмана или заблуждения1.
Одно из ключевых «нарушений» данного правила английский суд
продемонстрировал в деле City and Westminster Properties (1934) Ltd v.
Mudd [1959]. В договоре аренды содержалось условие, что арендатор
вправе использовать помещение только для целей ведения бизнеса.
Но арендатор согласился на данное условие лишь потому, что агент
арендодателя заверил его, что арендодатель не будет возражать против
того, чтобы арендатор еще и проживал в этом помещении. Арендодатель
пошел с иском в суд о расторжении договора аренды, ссылаясь на то,
что арендатор нарушает условие договора, проживая в этом помещении
(т.е. использует его не для целей ведения бизнеса). Однако суд в иске
отказал, сославшись на приемлемость представления устного заверения
агента арендодателя в качестве доказательства существования дополнительного соглашения, изменяющего условие основного договора2.
Можно констатировать, что английские суды в последнее время все
чаще отходят от этого правила. Профессор Ewan McKendrick указывает,
что исключений из parol evidence rule сейчас гораздо больше, чем случаев применения его самого. Уже есть обоснованные сомнения в том,
что это действительно «правило». Самый главный недостаток parol
evidence rule, конечно же, состоит в том, что оно запрещает учитывать
доказательства, свидетельствующие об ином намерении сторон, даже
когда суду очевидно, что условия договора явно не соответствуют тому,
что стороны хотели через них выразить3.
Если вернуться к российскому праву, то встает закономерный
вопрос: а может ли российский судья принимать во внимание доказательства, свидетельствующие об ином смысле договорного условия,
когда самому судье посредством применения буквального толкования
условие кажется ясным и прозрачным?
Исходя из нормы абз. 1 ст. 431 ГК РФ очевидный вывод сделать
нельзя. В доктрине преобладает мнение, что «суд при ясности и однозначности текста должен опираться на буквальное его значение
и не должен пытаться отступить от такого буквального смысла в угоду
1
Klass G. Contract Exposition and Formalism. Georgetown University Law Center Scholar-
ship. Georgetown law, February 2017. P. 74.
2
McKendrick E. Contract Law. 11th ed. Palgrave/Macmillan, 2015. P. 149, 150.
3
Ibid. P. 151.
122
О методах прояснения выраженного и подразумеваемого содержания договора
предположений об ином смысле, который вкладывали в текст стороны»1,
т.е., по сути, отказ от возможности представления доказательств иного
содержания условия договора. Такой подход очень похож на описанное
выше английское parol evidence rule. А.Г. Карапетов, комментируя ст. 431
ГК РФ, приводит несколько аргументов в пользу такого подхода.
Первый аргумент состоит в удешевлении и ускорении правосудия,
так как у судов имеется достаточно понятный и простой в применении
алгоритм. Суду условие договора понятно, зачем допускать возникновение лишних споров, которые суду же потом придется разрешать?
Более того, иной подход может привести к тому, что стороны всякий
раз будут представлять множество нерелевантных доказательств иного
содержания договора, тем самым пытаясь запутать суд.
Суть аргумента профессора заключается в том, чтобы не нагружать
суды лишний раз. Но подобные аргументы вызывают больше негодования, чем жалости к судам. Ведь суды для того и нужны, чтобы
разбираться в существе отношений, выяснять, что в действительности
имели в виду стороны, конструируя условия договора. Судьи не должны формально относиться к своей ключевой задаче, даже если она требует от них уделения большего количества времени, чем хотелось бы.
На наш взгляд, иной подход приводит исключительно к «роботизации»
суда: если он просто механически применяет тот или иной алгоритм,
то, может быть, действительно имеет смысл заменить судью роботом,
чтобы полностью исключить человеческий фактор?
Люди идут в суд с надеждой, что компетентное лицо (в виде судьи)
разрешит спор, который они сами не в состоянии урегулировать, надеясь на его внимание к делу и деталям. Если мы сведем правосудие
лишь к формальному применению неких алгоритмов, не позволяя суду
«выглядывать» за их пределы, то, представляется, это только усугубит
ситуацию. Дела, возможно, будут рассматриваться быстрее. Но качественнее ли? Здесь уже возникает вопрос расстановки приоритетов,
в который мы не позволим себе углубляться.
«Литигационный аргумент» приводится не только российскими
авторами, мы встречаем его и в английской доктрине. Профессор A.L.
Corbin говорит, что если допустить необходимость учета доказательства иного содержания условия судом в ситуации, когда ему условие
представляется ясным при применении буквального толкования (literal
approach), возникнут ситуации, когда адвокаты сторон будут приходить
1
Договорное и обязательственное право (общая часть): постатейный комментарий
к статьям 307‒453 Гражданского кодекса Российской Федерации. С. 936.
123
А.Ю. Анисимова
в суд и, пытаясь «защитить интересы» своих клиентов, представлять
множество нерелевантных доказательств, не приводя каких-либо значительных доводов в пользу конкретной позиции1.
Пример такой ситуации ‒ дело Roman v. Roman, в котором супруги
заключили договор со специализированной организацией на консервацию и хранение своих эмбрионов. Спор возник тогда, когда супруги
разводились и один из них решил забрать эмбрионы. Условие договора
было таково: «Если супруги будут разводиться и если договор с организацией будет к этому моменту в силе, они дают организации полномочие избавиться от эмбрионов (…shall be discarded)». Разногласия между
бывшими супругами возникли по поводу слова «избавиться». Суд разумно посчитал, что что бы ни значил данный термин, условие договора
прямо предусматривает невозможность передачи эмбриона кому-либо
из супругов, не приняв во внимание никакие дополнительные сведения
от сторон со ссылкой на parol evidence rule2.
Действительно, в данном случае суд исходил из очевидной правовой цели сторон в момент заключения договора и включения в него
данного условия с таким содержанием. Но что если бы суд в данной
ситуации предоставил возможность спорящим сторонам представить
доказательства в поддержку своей позиции? Как правило, если содержание условия договора суду понятно, бывает затруднительно представить такие доказательства, которые бы опровергали или каким-либо
образом переиначивали смысл договорного условия. Поэтому даже
если и будут представлены нерелевантные доказательства, суду это
будет достаточно просто распознать ввиду их явного несоответствия
подразумеваемой цели конкретного условия. Однако, не дав сторонам
вовсе возможности представить доказательства, суд может упустить
важнейшие детали, которые могли бы изменить его представление
о содержании договорного условия даже при всей его очевидности
(здесь надо вспомнить проблему многозначности слов).
Второй аргумент профессора заключается в том, что данный подход
обеспечивает большую предсказуемость и определенность в отношениях сторон, а потому и лучшую координацию их поведения. Указывается, что сторонам намного проще действовать, поскольку они
заранее знают, как суд предположительно может истолковать то или
иное условие.
1
Corbin A.L. The Interpretation of Words and the Parol Evidence Rule. 50 Cornell L.Q.
P. 161, 171.
2
Burton S.J. Op. cit. P. 10–12.
124
О методах прояснения выраженного и подразумеваемого содержания договора
Данный аргумент также не кажется нам абсолютно обосновывающим отказ от возможности для сторон представлять доказательства
иного содержания договорных условий. Ведь стороны, как правило,
заключая договор и производя по нему исполнение, не рассчитывают,
что им придется идти в суд. При нормальном ходе дел стороны смогут
самостоятельно договориться, а потому зачем им предугадывать, как
там истолкует условие суд?
Кроме того, в условиях отсутствия конфликта стороны руководствуются не буквальным смыслом положений договора, а тем, о чем они
договорились между собой. Здесь хотелось бы вспомнить о знаменитом
деле, в котором стороны обозначили в договоре продаваемый товар как
haakjöringsköd, что в переводе означает «акулье мясо», но имели в виду
под этим понятием «китовое мясо»1. Исполняли они в соответствии
с истинным намерением, а не тем, как понял бы это суд. Получается,
что истинный координатор поведения сторон ‒ вовсе не предполагаемое толкование условия судом, а общая воля сторон, закладываемая
в соглашение.
Также указанный аргумент не учитывает и проблему многозначности
слов и выражений, и, помимо этого, факта, что процесс толкования сугубо
субъективен. Очень часто бывает затруднительно предположить, как суд
истолкует условие, ведь оно даже у сторон вызывает споры (хотя они сами
его прописывали). При этом, как правило, условия договора находятся
в неразрывной смысловой связи друг с другом, а потому понять одно
условие, не принимая во внимание содержание остальных, бывает затруднительно. А ведь это исключает буквальное толкование в узком смысле.
Поэтому когда между сторонами возникает конфликт, логичнее
было бы ориентироваться на ту самую волю сторон, которой они руководствовались при заключении договора. А узнать ее суд сможет из тех
доказательств, которые стороны ему представят в подтверждение своей
позиции. При ином подходе даже исход вышеуказанного знаменитого
дела про haakjöringsköd был бы другим. Более того, именно опора на до-
казательства поможет суду не ошибиться в толковании, если возникнут
сложности с выявлением буквального смысла.
Наконец, третий аргумент А.Г. Карапетова состоит в том, что приверженность суда исключительно буквальному толкованию защищает
интересы третьих лиц, которые могут иметь отношение к договору
(в пример приводятся нотариусы, органы государственной регистрации, цессионарии и т.д.).
1
Цвайгерт К., Кётц Х. Указ. соч. С. 111.
125
А.Ю. Анисимова
Дело в том, что из всех приведенных в пример субъектов действительный интерес в договоре могут иметь вовсе не государственные
органы или нотариус, а цессионарий, залогодержатель и другие субъекты гражданского оборота. Однако эти лица должны по-настоящему разбираться в сути правоотношения, в которое они собираются
вступить. Поэтому и ответственность за их неосторожное поведение
должна лежать на самих этих лицах. Неужели, к примеру, разумный
цессионарий не расспросит у стороны по договору подробнее о товаре,
право на получение которого он приобретает?
Более того, представляется, что суд менее компетентен в бизнесвопросах, нежели стороны. Возможность опираться на большее количество источников при толковании договорного условия создаст у суда
более точное и правильное понимание того, какой смысл стороны
хотели заложить в спорное условие.
К сожалению, в практике российских судов мы можем найти примеры, когда суд, считая, что условие договора ему ясно, отказывался
принимать во внимание доводы сторон об ином содержании толкуемых
условий и ограничивался лишь буквальным содержанием спорного
условия, что приводило к явно несправедливому решению.
Для иллюстрации приведем один из подобных примеров. Между сторонами был заключен договор поставки. Спустя полгода его действия
стороны подписали дополнительное соглашение к данному договору,
согласно которому неустойка за просрочку поставки была повышена.
Спор между сторонами возник по вопросу о том, распространяются ли
условия дополнительного соглашения на просрочку поставок, имевшую место до момента его подписания и подпадавшую под действие
договора поставки в прежней редакции. Суд отказался принять во внимание переписку сторон, представленную истцом, исходя из которой
с очевидностью следовало согласие сторон распространить положения
дополнительного соглашения на предыдущие поставки, и в обоснование своего решения положил лишь буквальное толкование условия
договора поставки и дополнительного соглашения1.
Таким образом, мы не видим разумных оснований запрещать сторонам представлять, а суду исследовать доказательства, которые могут
свидетельствовать об ином содержании спорного условия, даже в случае, если суду данное условие кажется очевидным. Примеры из судебной практики российских судов показывают, что противоположное
решение приводит к несправедливым результатам, что не может быть
1
Решение Арбитражного суда г. Москвы от 08.02.2017 по делу № А40-212616/16.
126
О методах прояснения выраженного и подразумеваемого содержания договора
оправдано процессуальной экономией. Это допущение еще более
актуально, если мы вспомним о том, что слова обладают свойством
многозначности, а потому даже самый простой текст может потребовать дополнительных источников информации для раскрытия его содержания. Тем более, как мы уже указывали, жесткая приверженность
исключительно к буквальному толкованию критикуется и в других
странах.
Следует заметить, что алгоритм, заложенный в ст. 431 ГК РФ, представляется верным, однако презумпция того, что в договоре содержится
точная воля сторон, должна быть опровержимой.
2.Пробелы вгражданско-правовом договоре:
причины их появления испособы восполнения
До сих пор мы рассматривали ситуации, когда условие присутствовало в договоре, т.е. стороны установили какое-то регулирование, но из-за его изложения или сопоставления с другими условиями
оно оказывалось неясным по своему содержанию. Но бывает и так,
что стороны в принципе не предусмотрели никакого регулирования
для конкретной ситуации.
Все дело в том, что, как правило, стороны на момент заключения
договора не обладают полным объемом необходимой информации,
достаточной степенью предвидения, временем, юридическими познаниями, средствами, чтобы составить такой договор, который бы
предусматривал планы действий для всевозможных жизненных обстоятельств. В таких случаях при наличии спора между сторонами суду
приходится восполнять пробел в договоре, допущенный сторонами
при его составлении.
Однако пробелы в договоре могут возникать не только из-за упущений сторон. Еще одной из причин их появления может быть экономическая целесообразность. Дело в том, что составление договора
влечет, как правило, высокие экономические издержки для обеих
сторон. Поэтому стороны зачастую намеренно не включают в текст
контракта детальное регулирование тех или иных вопросов, поскольку
в таком случае издержки могут значительно превысить экономическую
выгоду от заключаемой сделки1.
1
Ayres I., Gertner R. Filling gaps in incomplete contracts: An economic theory of default
rules // The Yale Law Journal. 1989. Vol. 99. Р. 88.
127
А.Ю. Анисимова
Кроме того, ни один договор не может предусматривать регулирование взаимоотношений сторон на любой случай жизни. Даже составление самого полного договора не может служить гарантией, что
не могут возникнуть вопросы, им не урегулированные1. Таким образом,
пробелы в договорах неизбежны.
Проблемы неточности, противоречивости, многозначности слов
и выражений, составляющих спорное условие, могут быть решены
посредством применения различных методов толкования. В отличие
от таких ситуаций пробел устранить методами толкования не получится2. Интересный взгляд на сущность договорного пробела высказал
профессор B.S. Markesinis. Он пишет, что пробел в договоре – это такая
ситуация, когда иные условия, содержащиеся в договоре, ее не покрывают, но и нельзя сказать, что стороны имеют общее представление
по поводу ее разрешения3. Проблема состоит в том, что пробел – это
не просто условие, о котором стороны никак не договорились, а в том,
что это условие необходимо для исполнения договора4. Именно поэтому
возникает необходимость его восполнения.
Интересным представляется такой вопрос: влияет ли каким-либо
образом наличие пробела в договоре на его действительность? Профессора H.C. Grigoleit и C.-W. Canaris считают, что по общему правилу
такой договор недействителен. Данная позиция представляется странной, так как обычно наличие пробела в регулировании выясняется
уже на стадии исполнения договора. Т.е. стороны не предвидели наступление определенных событий, а потому не включили в договор
никакого регулирования на этот случай5. Вопрос о недействительности
договора тут не стоит.
В доктрине выделяют несколько способов восполнения договорных
пробелов.
Во-первых, все европейские правопорядки содержат диспозитивные нормы права – это один из основных способов восполнения пробелов (во Франции ‒ règles suppletives, в Англии ‒ terms implied in law,
а в Германии ‒ dispositives Gesetzesrecht)6. Сама цель таких норм состоит
1
Karton J. The Arbitral Role in Contractual Interpretation // Journal of International
Dispute Settlement. 2015. № 6. P. 24.
2
Grigoleit H.C., Canaris C.-W. Op. cit. P. 17.
3
Markesinis B.S., Unberath H., Johnston A. The German law of contract. 2nd ed. Oxford and
Portland (Oregon), 2006. P. 140.
4
Байрамкулов А.К. Указ. соч. С. 174.
5
Kötz H. European contract law. 2nd ed. Oxford, 2017. P. 120.
6
Grigoleit H.C., Canaris C.-W. Op. cit. P. 18.
128
О методах прояснения выраженного и подразумеваемого содержания договора
в том, что они позволяют сторонам на этапе составления договора
не производить серьезных материальных затрат, поскольку если они
не договорятся об ином, то их отношения будут регулироваться такими
нормами.
Во-вторых, это восполнительное толкование. Наибольшее распространение оно получило в доктрине и практике Германии. В Англии
функцию восполнительного толкования осуществляют подразумеваемые фактически условия (terms implied in fact).
В-третьих, это обычаи. В Англии выделяются подразумеваемые
условия из обычаев (terms implied by custom)1, во Франции ст. 1135 Французского гражданского кодекса (далее ‒ ФГК) содержит следующее
правило: «Соглашения обязывают не только к тому, что в них указано,
но также и ко всем последствиям, которые справедливость, обычаи или
закон связывают с обязательством сообразно его характеру»2, а в России на применение обычая при восполнении пробела в договоре ориентирует п. 1 ст. 6 ГК РФ.
В-четвертых, можно выделить принципы добросовестности и справедливости. Особенно применимым этот способ восполнения пробелов оказался в практике французских судов. Так, еще в 1911 г. суд
постановил, что перевозчик обязан не просто перевезти пассажиров
из одного пункта в другой, но также в его обязанности входит доставить
пассажиров безопасным способом (так называемое obligation de secu-
rite ‒ обязательство по безопасности)3. Сегодня данное обязательство
проистекает из норм права, причем оно содержится не только в договорах перевозки, но и в иных (например, в договорах, заключаемых
с отелями), хотя изначально оно было выведено именно из принципов
добросовестности и справедливости4.
Все правопорядки при восполнении договорных пробелов отдают
предпочтение диспозитивным нормам. Профессор N. Kornet приводит
несколько причин такого поведения. В первую очередь суду при применении данных норм не придется выдумывать положение, которое
будет применимо только в одном-единственном споре. Во-вторых,
гораздо меньше риск дестабилизации оборота, поскольку суд ничего
1
Chen-Wishart M. Contract law. 4th ed. Oxford University Press, 2012. P. 378.
2
Code civil des Français (Code Napoléon) / пер. с фр. В.Н. Захватаева. М.: Инфотропик
Медиа, 2012. С. 333.
3
Vey A. Assessing the content of contracts: Implied terms from a comparative perspective //
European Business Law Review. University of Cambridge Faculty of Law Research. Paper
№ 26. 2011. P. 16.
4
Ibid. P. 16–17.
129
А.Ю. Анисимова
не изобретает, он просто применяет норму права. В-третьих, стороны сами зачастую оставляют какие-то вопросы неурегулированными
в надежде на применение судом диспозитивных норм1.
В целом нельзя не согласиться с тем, что использование диспозитивных норм удобно как для суда, так и для сторон. Суду, как уже было
сказано, ничего не приходится выдумывать, а это значит, что процесс
разрешения спора быстрый и не такой сложный, как если бы таких
норм не было. Для сторон наличие диспозитивных норм тоже упрощает жизнь – это, прежде всего, правовая определенность. Стороны,
опираясь на положения таких норм, могут предсказать, как их спор
скорее всего будет разрешен.
А.К. Байрамкулов, поддерживая позицию профессора H. Koetz2,
предлагает не руководствоваться безусловным приоритетом диспозитивных норм, применяя их во всех случаях, когда такая норма судом
будет обнаружена3. Правоведы говорят о необходимости разделять
причины возникновения пробелов и в зависимости от этого либо использовать диспозитивные нормы, либо разрабатывать индивидуальное регулирование для восполнения образовавшегося пробела. Если
стороны оставили пробел с расчетом на то, что предлагаемое в законе
решение приемлемо для них, тогда с очевидностью можно сказать
о необходимости применения диспозитивных норм. Но если из смысла
и цели договора следует явно иное намерение сторон, нежели предлагает диспозитивная норма, то вряд ли разумно слепо следовать букве
закона. Данный взгляд заслуживает поддержки, так как позволяет
скорректировать подход суда в зависимости от обстоятельств конкретного дела, если очевидно, что применение диспозитивной нормы
не даст справедливого и разумного результата. Такой подход ‒ еще
одна попытка избежать излишнего формализма в работе суда, путем предоставления возможности ему чуть подольше поразмышлять
над спором сторон и шире взглянуть на сложившийся конфликт.
Конечно, здесь возникает проблема вмешательства суда в договорные отношения сторон, о которой будет сказано позднее. Представляется, что суду в таком случае будет необходимо подробно изложить
причины, по которым он отказался руководствоваться решением,
данным законодателем (диспозитивной нормой).
1
Kornet N. Op. cit. P. 109–110.
2
Kötz H. Dispositives Recht und ergänzende Vertragsauslegung // Juristische Schulung
(JuS). Vol. 53, 2013. S. 291ff.
3
Байрамкулов А.К. Указ. соч. С. 216–217.
130
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]