Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Приключения Робина Гуда
.pdf
Эх, боевая,
Жизнь кочевая,
Гимн во спасение душ напевая!
А дунет ветер у крыльца,
И снег повалит без конца, —
Не его вина,
Что дорога одна —
К бочонку доброго вина!
Так пел отец Тук звучным голосом, в такт музыке поводя головой из стороны в сторону, — когда он закончил, все вокруг захлопали в ладоши и громко засмеялись, потому что песня ему очень подходила.
— Честное слово, — сказал Малыш Джон, — хорошая
песня. Не будь я йоменом из Шервудского леса, из всех
занятий в мире выбрал бы долю странствующего монаха.
— Да, песня хорошая, — согласился Робин Гуд, — но,
мне кажется, что от тех дородных нищих я слышал истории повеселее. Помнишь, тот здоровый парень с черной
бородой рассказывал, как просил милостыню на ярмарке в Йорке?
— Да, — ответил Малыш Джон, — но как же история
монаха про уборку хлеба у него на родине, в Кентшире?
Сдается мне, жизнь у него веселее, чем у тех двоих.
— Я выступлю в поддержку духовенства, — сказал
отец Тук, — и встану на сторону старого доброго сплетника Малыша Джона.
— Что ж, — пожал плечами Робин Гуд, — я остаюсь
при своем мнении. А не хочешь ли ты, Малыш Джон,
устроить себе в этот чудный день веселое приключение?
Возьми из нашего сундука с одеждой монашескую рясу,
надень ее, а я остановлю на дороге первого попавшегося
нищего и поменяюсь с ним одеждой. Мы пойдем бродить по округе и посмотрим, что с каждым из нас приключится.
— Эта мысль мне по нраву, — сказал Малыш Джон, —
что ж, пойдем.
201
Малыш Джон и отец Тук отправились в кладовую и подобрали йомену одеяние странствующего монаха. Когда
они вернулись, их встретил дружный раскат смеха: не
только потому, что товарищи никогда раньше не видели
Малыша Джона в таком наряде, но и потому, что ряса
была ему коротка на добрую ладонь. Но на поясе у Малыша висели длинные тяжелые четки, и стоял он, спрятав руки в просторные рукава и опустив глаза долу.
Затем новообращенный взял в руки крепкую палку,
на верхнем конце которой висел круглый сосуд из кожи,
какие носят паломники на своих посохах, однако внутри него была жидкость более походящая на добрую
мальвазию, чем на воду из святого источника, которую
берут с собой набожные пилигримы. Робин тоже поднялся, взял в руки прочную палку и сунул в кошелек десять золотых.
Собравшись, йомены бодро зашагали вперед в дымке весеннего утра. Сначала они шли по лесной тропинке, а затем по большой дороге, пока не достигли развилки: в одну сторону лежал путь на Блит, в другую — на
Гейнсборо. Здесь путники остановились.
Робин предложил:
— Ты иди в сторону Гейнсборо, а я пойду в сторону
Блита. В добрый час, святой отец, и надеюсь, до нашей
новой встречи не будет у тебя причин всерьез перебирать четки и молиться.
— И тебе счастливого пути, без пяти минут попрошайка, — ответил Малыш Джон, — надеюсь, тебе никого не придется просить о пощаде, прежде чем я увижу
тебя снова.
После такого напутствия каждый зашагал своей дорогой, и вскоре вставший между ними зеленый холм скрыл
их друг от друга.
Других прохожих поблизости видно не было, и Малыш Джон шел, весело посвистывая. В кустах, покрывшихся зелеными почками, весело чирикали птички, по
обе руки до самого горизонта простирались холмы, а над
202
ними по небу лениво плыли весенние облака. По холмам, по долам шел Малыш Джон, и ряса его развевалась
на свежем ветру. Наконец добрался он до перекрестка, от
которого тянулась дорога на Таксфорд. Здесь ему повстречались три хорошенькие девушки, у каждой в руках было по корзине с яйцами.
— Куда идете, красавицы? — спросил он и встал
у них на пути, палкой преградив дорогу.
Девушки сбились в кучку и стали подталкивать друг
друга локтями. Наконец одна подала голос:
— Мы идем в Таксфорд на рынок, продавать яйца.
— Как обидно! — воскликнул Малыш Джон и, склонив голову набок, поглядел на девушек. — Как обидно,
что такие красивые девушки вынуждены торговать яйцами на рынке. Скажу я вам, что, если б мог я устроить мир
по своему разумению, вы носили бы тончайшие шелка,
ездили верхом на белых лошадях в сопровождении пажей, а ели бы только клубнику со взбитыми сливками.
Вот какая жизнь подобает таким красавицам, как вы!
Все три девушки при этих словах опустили глаза,
покраснели и заулыбались. Одна сказала:
— Надо же!
Другая воскликнула:
— Да он над нами смеется!
А третья отозвалась:
— Только послушайте этого праведного человека!
Однако все они краем глаза поглядывали на Малыша
Джона.
— Послушайте, — обратился к ним Малыш Джон. — Не
могу видеть, как столь нежные девицы идут с корзинами по
большой дороге. Давайте-ка их мне, а сами, если не против,
несите за меня мою палку.
— Не можешь ты разом нести три корзины, — не согласилась одна из девиц.
— Нет, могу, — ответил Малыш Джон, — и докажу
вам это прямо сейчас. Слава святому Уилфреду, что наделил меня сообразительным умом. Глядите. Я беру эту
203
большую корзину, привязываю к ручке четки и вешаю
корзину себе за спину — вот так!
Малыш Джон сделал ровно то, что говорил, и корзина повисла у него за спиной, как у коробейника. Затем он
отдал одной из девушек свою палку, взял по корзине
в каждую руку, развернулся в сторону Таксфорда и бодро
зашагал вперед. Две девушки со смехом шли по сторонам от него, а третья с палкой ступала впереди. Так шествовали они по дороге, и все встречные с улыбкой глядели им вслед, потому как невиданное это было зрелище:
высокий дюжий монах в короткой не по росту рясе идет
по дороге, груженный яйцами, с тремя миловидными девушками. Малыша Джона нимало не заботили взгляды
прохожих, а когда они над ним подшучивали, он отвечал
в той же веселой манере.
Болтая и смеясь, они шагали в сторону Таксфорда
и наконец приблизились к городу. Малыш Джон остановился и опустил корзины на землю, — в город идти не
хотел, опасаясь случайно встретить там людей шерифа.
— Увы, милые цыпочки, — сказал он девушкам, — тут
мне придется вас покинуть. Я не собирался идти этой дорогой, но рад, что помог вам. А сейчас, прежде чем расстаться, выпьем за нашу дружбу.
С этими словами он снял со своей палки кожаную флягу и, вынув из нее пробку и вытерев рукавом горлышко,
протянул девушке, что несла палку. Две другие тоже сделали по доброму глотку, а Малыш Джон выпил остаток,
так что больше ни капли из фляги не выжать было. Потом он нежно расцеловал всех трех, пожелал им удачи
и распрощался. Девушки долго смотрели, как он, посвистывая, шагает прочь.
— Какая жалость, — проговорила одна, — что такой
красивый, видный парень пошел в монахи.
А Малыш Джон подумал: «А начало вышло недурное. Да пошлет мне святой Дунстан славное продолжение!»
204
Он шел еще некоторое время под пригревающим солнышком, пока не почувствовал, что снова хочет пить. Он
потряс флягой у уха — ни звука. Тогда он поднес ее ко
рту и запрокинул как можно выше, но ни капли оттуда
не вытекло.
— Эх, Малыш Джон, Малыш Джон! — грустно сказал
он самому себе, покачав головой. — Погубят тебя женщины, если не станешь о себе побольше заботиться.
Однако, взобравшись на гребень холма, он увидал
милую маленькую харчевню с соломенной крышей, уютно расположившуюся внизу, в долине. «Радуйся, дорогой друг! Вот услада твоему сердцу! Кружка темного пива
и приятный отдых!» — пропел Малышу его внутренний
голос. Джон ускорил шаг и спустился с холма. Над входом в харчевню висела вывеска, изображающая голову
оленя. Перед крыльцом с кудахтаньем скребла землю
курица, опекающая выводок цыплят, под крышей болтали о домашних заботах воробьи, — все было так уютно
и покойно, что сердце Малыша Джона преисполнилось
умиротворения и довольства. У дверей стояли две крепкие лошади с широкими мягкими седлами — такие делают, чтобы путешествовать с удобством, как видно, в харчевне остановились богатые гости. На скамье перед
входом грелись на солнышке и глотали крепкий эль три
веселых парня: бродячий ремесленник, коробейник
и нищий.
— Приветствую вас, добрые друзья, — сказал Малыш
Джон, подходя.
— И тебе привет, святой отец, — отозвался с ухмылкой нищий. — А что это у тебя ряса коротковата? Не отрезать ли тебе кусок от верхней части и не пришить ли
к подолу? Будет в самый раз! Ну иди, садись с нами и испробуй эля, если обеты тебе не запрещают.
— Не запрещают, — также с ухмылкой ответил Малыш Джон. — Святой Дунстан даровал мне полную свободу в этом деле. — И он сунул руку в кошелек, чтобы заплатить за эль.
205
— Да уж, — подал голос ремесленник, — судя по твоей
внешности, святой Дунстан поступил очень мудро, потому как, не дай он тебе в этом деле свободы, его жизнелюбивому чаду слишком часто пришлось бы каяться. Убери-ка руку из кошелька, брат, за эту кружку тебе платить
не придется. Эй, хозяин, кружку эля!
Малышу Джону принесли эль, он поднес кружку ко
рту и слегка сдул пену, чтобы было удобнее пить. Он поднимал кружку все выше и выше, пока дно ее не стало смотреть прямо в небо и Малышу не пришлось прикрыть
глаза, чтобы солнце их не слепило. Потом он отставил
кружку в сторону, ибо она была пуста, и испустил глубокий-глубокий вздох, глядя на остальных увлажнившимися глазами и величаво покачивая головой.
— Эй, хозяин! — крикнул коробейник. — Принеси-ка
этому парню еще эля! Большая честь для нас видеть, когда человек осушает кружку с таким чувством!
Они перекинулись еще парой-тройкой шутливых фраз,
а потом Малыш Джон спросил:
— А кто приехал на лошадях, что стоят вон там?
— Два таких же праведных человека, как ты, брат, —
ответил нищий. — Сейчас они там внутри славно пируют, я чую запах вареной курицы. Хозяйка говорит, они
приехали из Фаунтинского аббатства в Йоркшире и направляются в Линкольн по делам.
— Смешная парочка, — вставил слово ремесленник, —
один тощий, как веретено у старухи, а другой толстый,
точно пудинг на сале.
— К слову о толстых, — проговорил коробейник, —
по тебе тоже не скажешь, что тебя плохо кормят, святой
отец.
— Верно, — ответил Малыш Джон, — на моем примере ты видишь, чтxо Святой Дунстан делает для тех, кто
служит ему, получая горсть сушеного гороха да глоток
холодной воды.
При этих словах раздался громкий хохот.
— Да уж, удивительное дело, — сказал нищий, — увидав, с каким искусством ты разделался с этой кружкой
206
эля, я могу поклясться, что простой воды ты не пил пару
месяцев. Не научил ли тебя твой святой Дунстан какимнибудь хорошим песенкам?
— А что, — ухмыльнулся Малыш Джон, — может
статься, он пособил мне и в этом деле.
— Тогда, пожалуйста, позволь нам послушать, — по-
просил ремесленник.
Малыш Джон откашлялся и, пожаловавшись на то,
что слегка осип, запел:
Милая, милая, я на беду
Тоже любовь твою, милая, жду.
Пойдем на лужочек с ним
И сорвем цветочек с ним,
Что пахнет так хорошо-о-о!
Да, похоже, Малышу Джону не суждено было заканчивать свои песни. Только пропел он первые строки, как
дверь харчевни отворилась и во двор вышли два брата
из Фаунтинского аббатства. За ними следовал подобострастный хозяин — что называется, рассыпаясь мельче
маку. Увидев, что поющий одет в рясу странствующего
монаха, братья остановились как вкопанные. Маленький и толстый сурово сдвинул брови, а у тощего лицо
сморщилось, точно он глотнул прокисшего пива. Только
Малыш Джон набрал в легкие воздуха для нового куплета, как толстяк пророкотал — словно гром грянул из
маленькой тучки:
— Это что такое? Ах ты, негодник! Чтобы в твоем
одеянии, да пьянствовать и петь площадные песни у стен
кабака?
— Раз уж я не могу, как ваше преподобие, пьянствовать и петь в стенах Фаунтинского аббатства, приходится
делать это где придется.
— Стыдись! — пронзительно вскричал тощий монах. — Стыдись! Такими речами и поведением ты позоришь свою рясу!
— Да неужто? — воскликнул Малыш Джон. — Позорю, говоришь? А по-моему, человеку в рясе позорно
207
отбирать гроши у бедных тощих крестьян! Не так ли,
брат?
При этих словах ремесленник, коробейник и нищий
стали пихать друг друга локтями и ухмыляться, монахи
же мрачно уставились на Малыша Джона. Не найдясь,
что ответить, они молча двинулись к своим лошадям.
И тут Малыш Джон вскочил с места и подбежал к монахам.
— Позвольте придержать поводья ваших лошадей,
братья! — крикнул он. — Слова ваши поразили мое греховное сердце, я больше ни минуты не хочу оставаться
в этом гнезде порока, лучше я пойду вместе с вами. Ни
одному соблазну не поддамся я в такой праведной компании!
— Нет, парень, — резко ответил тощий монах, понимая, что над ними потешаются. — Нам твоя компания не
нужна, уходи!
— Увы мне, — опечалился Малыш Джон, — как жаль,
что вам не нравится мое общество, но я не могу вас покинуть, ведь вы перевернули мою душу и теперь, хочешь не
хочешь, я пойду с вами, праведники!
Слушая это, сидевшие на скамейке ухмылялись до
ушей, и даже хозяин харчевни не мог сдержать улыбки.
Монахи же озадаченно поглядели друг на друга, не зная,
как поступить. Они были очень спесивы, и при мысли,
что по большой дороге рядом с их лошадьми побежит
нищенствующий монах в короткой рясе, святым отцам
делалось тошно. Но они не могли силой заставить Малыша Джона остаться: такого здоровяка лучше не злить,
а то костей не соберешь. Тогда толстый монах заговорил
более дружелюбно, чем раньше:
— Нет, милый брат, мы поедем быстро, и ты до смерти устанешь за нами бежать.
— Как я благодарен тебе за заботу! — воскликнул Малыш Джон. — Но не бойся, брат! Я очень вынослив и могу,
как заяц, проскакать отсюда до Гейнсборо.
208
Со скамьи донесся смех. Тощий монах прямо зашелся от гнева, он зашипел — точно вода брызнула на горячие угли:
— Позор тебе, наглец! Как можешь ты бесчестить
наше духовное звание? Сиди здесь, пьянчуга, с этими
свиньями! Ты нам не попутчик!
— Ах вот как! — воскликнул Малыш Джон. — Слышишь, хозяин? Ты этим праведникам не ровня, иди в свою
пивную. Если мои святые братья прикажут, я стану колотить тебя этой крепкой палкой, пока башка твоя не станет
мягкой, как взбитые яйца.
Троица на скамейке расхохоталась еще громче. Хозяин харчевни не хотел разгневать важных гостей из Фаунтинского аббатства, и так старался сдержать смех, что
лицо его покраснело, словно вишня. Монахи, в молчаливой ярости от собственного бессилия, сели на лошадей
и направились в сторону Линкольна.
— Не могу с вами больше оставаться, добрые друзья! — крикнул Малыш Джон троице на скамейке, пускаясь вдогонку святым отцам. — Желаю вам всего хорошего! А мы втроем отправляемся в дорогу! — И, закинув на
плечо дубинку, он потрусил между двух монашеских лошадок, приноравливаясь к их шагу.
Братья сердито глянули на Малыша Джона и постарались отъехать от него как можно дальше в стороны, поэтому вышло так, что йомен шагал посередине дороги,
а они ехали по краям, где обычно идут пешеходы. Когда
процессия тронулась, ремесленник, коробейник и нищий
выскочили на дорогу с кружками в руках и долго смеялись ей вслед.
Пока их было видно из харчевни, святые отцы ехали
спокойно: чтxо станет говорить о них народ, если узнает,
как они удирали от нищенствующего монаха словно Сатана от святого Дунстана, когда тот перестал сжимать
1
ему нос раскаленными клещами?
Но когда они перева-
1
Согласно легенде о Дунстане, святом покровителе кузнецов и ювелиров, однажды в его кузнице появился дьявол и потребовал подкову для
209
лили через холм и харчевня скрылась из виду, толстый
монах сказал тощему:
— Брат Амброс, не ускорить ли нам шаг?
— Точно, дружище, — подал голос Малыш Джон, —
мне тоже кажется, что нам стоит поддать кипяточку,
время-то идет. Жир твой не сильно растрясется. Вперед!
Монахи ничего на это не ответили, но снова злобно
глянули на Малыша Джона. А потом, не говоря более
друг другу ни слова, стегнули лошадей и перешли на
скорую рысь. Они проскакали более мили, Малыш Джон
бежал между ними с легкостью оленя, не выказывая ни
малейшей усталости. Наконец толстый монах со стоном
натянул поводья, потому что более не мог выносить
тряску.
— Эх, — проговорил Малыш Джон, дыхание у которого совсем не сбилось от бега, — этого я и опасался — бедному твоему брюшку такая быстрая езда не на пользу.
Толстый монах ничего на это не ответил, а закусил
губу и уставился прямо перед собой. Теперь они двигались медленнее, Малыш Джон весело свистел, идя по середине дороги, а монахи молча ехали по краям.
Вскоре впереди показались три менестреля, одетых
в красное. Во все глаза уставились они на монаха в короткой рясе, занимающего центр дороги, и двух церковников со склоненными от стыда головами, едущих на
богато убранных лошадях по тропинкам сбоку. Приблизившись к менестрелям, Малыш Джон замахал палкой,
как слуга, освобождающий дорогу для важных персон,
и громко закричал:
— Дорогу! Дорогу! Дорогу трем путникам!
Как же глядели на них менестрели и как же они смеялись! Толстый монах затрясся, словно в лихорадке, а тощий опустил голову к самой лошадиной шее.
своего копыта. Дунстан узнал Сатану и, начав его подковывать, причинил
ему такую боль, что тот запросил пощады. Дунстан освободил дьявола
только после обещания, что тот никогда не посетит место, где есть подкова.
210
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]