Планетарный эволюционизм

бора нет, и человечество начало развиваться, эволюционировать, даже — прогрессировать, правда, для этого приходилось постоянно воевать, убивать, проливать кровь, иначе моторы эволюции и развития останавливались. Да и умножающиеся катастрофы, страдания, мучения, гибель людей, абортативный суицид младенцев наглядно показывают человечеству, что эволюция и развитие может привести его лишь в черные дыры апокалипсиса. Люцифер на путях эволюции и развития открыл все шлюзы шизофрении, увлекая за собой немалое племя гносеологов, эпистемологов, методологов, диалектиков, эволюционистов, материалистов, позитивистов, антропологов, логиков, научников, гениев, индивидуалистов, коллективистов, террористов, садистов, мазохистов, артистов. А постмодернисты, пожалуй, первыми осознали шизофреничность классической гносеологии, признали шизофрению нормой познания и бытия, призвав интеллектуальных еврогейцев следовать этому пути, совершенствовать его в надежде, что он все же вознаградит их за верность развитию и эволюции. «Коль скоро мир движется к бредовому положению вещей, и мы должны смещаться к бредовой точке зрения. Лучше погибнуть от крайностей, чем от отчаянья»30. И знает наш пострел, что развитие несет гибель, но лучше погибнуть, чем свернуть с путей эволюции! Так рассуждает уже не человек, а его блуждающая тень, не ведающая, что глаголет: ведь отчаянье и есть крайность, или как в русской поговорке: «Что в лоб, что по лбу!»

В христианстве творение завершается созданием Рая, в котором царило динамическое равновесие сакральности и человечности; и это равновесие было разрушено в акте грехопадения, которое было спровоцировано Люцифером на небесах и соблазнительно привнесено в человеческую жизнь. Но одновременно с грехом (символом которого служит надкушенное неспелое яблоко, ставшее брендом IPhone), с расколом творения на субъект и объект, берут начала развитие и эволюция, свободное развертывание их конечного и опасного потенциала. В действие вступают новые реалии, питаемые и ведомые пороками. Символическим обозначением этих реалий стал сатана, дьявол. Небесный кризис завершился трусливо-любопытным своеволием перволюдей в раю, их неповиновением божественной мудрости Софии.

Но в истоках уже земного генезиса развития и эволюции какимто странным образом слиты воедино разум людей, их неразумие (бесконтрольные инстинкты, страсти и желания) и дьявол; и слиты они в одном желании — познать целостный динамизм творения,

устройство, смысл и назначение Рая. И таким образом, стремление человека к пониманию воли Бога, познанию мира и стремление дьявола к инфернальной перестройке бытия совпали, а продуктом этого совпадения стала реальность, именуемая «эволюцией».

Но в целом такая перестановка «мировых слагаемых» соответствует только дьяволу. Человек же, утратив связь с динамизмом творения и обретя связь с динамизмом эволюции, стал заложником и добычей дьявола, на что мир ответил необходимостью различать полезные и вредные ископаемые, растения, животные, помыслы, духи, полезных и вредных людей, хотя до эволюции все они были полезны и необходимы. Жизнь человека разделилась на необходимый труд и свободу, хотя в зоне творения вся его деятельность была свободной. Возникла проблема выбора добра и зла, ставшая вскоре мукой и палачом жизни, ибо всякий выбор только ухудшает «блюда» эволюции.

Развитие и эволюция в большей мере нужны дьяволу для самопознания и для осознания им своей небытийности, своего «конца» вне Творца. Но и человеку опыт блужданий, страданий и смерти в застенках развития и эволюции нужен для осознания своего «бесконечного конца» без Творца, а также для возвращения в Отчий Дом путями той же эволюции и того же развития. Вне этого экзистенциально-познавательного контекста вся динамика греха, развития и эволюции потеряет свой метафизический смысл, свою сакральную правду, свою жизнетворную мистичность.

И в этом плане сами развитие и эволюция, движимые греховным союзом человека, разума, неразумия и дьявола, должны привести людей к осознанию незаконности, преступности этой связи, к ее расторжению в составе целостного динамизма творения. Внутренний логос этого союза разрушает его. Первыми свидетельствами о крушении связей разума и дьявола являются фольклорные персонажи, «умные чудовища» вроде Кощея Бессмертного, ЧудаЮда и др. Все эти чудовища обладают недюжинными умами, но они не спасают их в боевых встречах с русским Иваном-дураком, который вооружен динамикой творения, не знающей разделения на полезное и вредное; а потому ему помогают в сражениях даже самые отвратительные гады обаямные.

Вторым свидетельством крушения связей дьявола и разума служит диалектика обаятельная, которая добровольно уходит на службу к сакральной триалектике Св. Троицы. Затем иррационализм превращает разум дьявола в орудие безумия, бессознательности, инстинктов. Затем искусственный интеллект вовсе устраняет

дьявола из мысли, заменяя его программами и алгоритмами. Остаются лишь «боги мудрецов» и вера, связанные целостным динамизмом творения в смысловом организме христианской цивилизации, которая является последней надеждой человека, эволюционирующего… в никуда.

Христианская мысль дает смысловую экспертизу развитию и эволюции в качестве самостоятельных динамических реалий. Допустим, что развитие и эволюция суть единственные реалии бытия. Какой мир они выстроят по своей инициативе, какие формы, качества, вещи, существа и мысли будут обитать в нем? Можно найти в них самих критерии прогресса и регресса, имманентную целесообразность, высший смысл, телеологические и эсхатологические структуры?

В сфере истории развитие и эволюция выступают как бесконечный процесс раскрытия, умножения и удовлетворения потребностей, желаний людей. Ну и чем может завершиться это удовлетворение неудовлетворенностей? Эволюция и развитие неотвратимо расходуют невозобновимые природные ресурсы, без которых невозможна сама жизнь. А исчезают они необратимо именно потому, что развитие и эволюция хищнически расходуют, прежде всего, духовные и сакральные смыслы, накопленные и воплощенные творением в мире. Есть не только невозобновимая материя мира, но и невозобновимый духовный потенциал, который требует культурно-смыслового освоения, а не превращения в орудие бессмысленных и всегда неудовлетворенных желаний.

Христианское мировоззрение охватывает и ценностные аспекты развития и эволюции, выпадающие из круга интересов науки. Речь идет о восприятии этих форм динамики как наказания, страдания, искупления человечества за неправедную жизнь. Развитие и эволюция в этом плане необходимы духовно поврежденным (греховным) существам, потерявшим смысл своего бытия и пытающихся его найти в непрерывной смене вещей, людей, информации. Развитие, даже — прогресс, в самом себе смысла не имеют, поскольку они не могут дать самоотчет о своих истоках и перспективах. Но даже чисто материальная жизнь все же требует какогото нематериального, смыслового оправдания своей материи. Будучи не в состоянии воспринимать смыслы извне и не имея их в себе, эволюция и развитие сами становятся смыслом. Они начинают превращаться в «Высшую сущность» под названием «Прогресс». И поскольку прогресс не властен над Вечностью, Богом, то эволюция стремится создать искусственный сакральный мир, в ко-

тором все заняты воздвижением Вавилонской башни «по образу и подобию эволюции». В этом мире царит ожидание гибели, здесь «жизнь отнимается смертью бессмертной» (Лукреций). Поистине, Гёте прав, утверждая, что все, что возникает для развития, достойно лишь гибели. На основе концепций развития и эволюции невозможно прочное бытие, невозможно даже устойчивое развитие, ибо оно возникло и само по себе предназначено лишь готовить «кадры» для устойчивого исчезновения.

Христианская мысль не сбилась на анализ отдельных свойств, форм, типов развития и эволюции, а сразу же возвысилась до их миротворной оценки в масштабах мироздания. Христианство впервые осознало и всесторонне выразило глубокий антагонизм бытия и развития, представив его и в живой динамике творения, и в смысловой броне догматов, и в форме логических определений. «Развитие как часть и орган миротворения» — это закон любого бытия, цивилизации, жизни, науки и человека. «Мир как часть, орган и функция развития» — закон, прообраз всех катастроф и суицидов небесного и земного мира.

Христианское сознание раскрыло и частные несоответствия развития и эволюции с жизнью и разумом. Так, развитие и эволюция противоречат истине, несовместимы с нею, превращая ее в сумму постоянно оспариваемых и взаимоотрицающих принципов, которые непрерывно ищут истину. Но уже древняя философия показала нелепость этих поисков: чтобы искать истину, ее нужно уже знать, ибо неизвестно, что ищется, и неизвестно, можно ли признать найденное истиной. Но если мы уже знаем истину, то зачем ее искать. Истина вездесуща, как Солнце, поэтому она сама ищет нас, а нам нужно искать укрытия от ее беспощадного суда нашей, ох как далекой от праведности, жизни. А тезис «Все развивается», став общим принципом сознания и разума, растворяет их осмысленность до состояния бессознательности и безумия. Поэтому само развитие и сама эволюция должны искать свою суть в истине, а не истина искать себя в развитии и в эволюции. Именно через развитие и посредством эволюции мудрость «мира сего» становится безумием, суммой взаимоотрицающих суждений по каждому предмету. Разум, развиваясь, впадает в безумие, а развитие этим безумием кормится.

Развитие и эволюция противоречат самой жизни, ибо они питаются ее смертностью. Именно жизнь дает пищу развитию и смерти, а не развитие и смерть вскармливают жизнь. Развитие ведет к энтропии, сопротивлением которой является сама жизнь. И так на-

зываемая прогрессивная биологическая эволюция есть, скорее, ряд битв и ряд поражений жизни на войне со своим главным врагом — развитием-прогрессом. Именно этот враг после своей победы и утвердил себя в качестве эволюции как закона жизни. На деле теза «Все развивается» характеризует больное, исчезающее существование, ибо сама норма жизни не развивается, а удерживает его в пределах своих неизменных констант. И не смерть должна обеспечивать свое бессмертие за счет жизни, а, скорее, сама жизнь должна использовать развитие, особенно «тайну бессмертия смерти» для самосохранения. Само по себе развитие есть воровство жизни.

Люди боятся смерти оттого, что они не понимают и не боятся развития и эволюции, которые вначале производят новации, затем — скуку, пустоту и мрак, ну а на десерт — смерть. Тот, кто ложно понимает развитие и эволюцию, всегда будет ложно понимать жизнь, сон и смерть. Ибо развитие и эволюция так устраивают бытие, что в любой миг они могут отнять у нас жизнь, но они никогда не смогут отнять у нас болезни, избавить нас от смерти.

Уже мифы доказали несовместимость человека с развитием. Так, обезьяна, став человеком и следуя логике дальнейшего развития, человек должен уступить свое место, сверхчеловеку Ницше или клоновеку науки. Или, сохраняя развитие, заменить человека евриканцем, или же, сохраняя человека, нужно заменить или подчинить развитие человеку. Но люди, вместо подчинения развития себе, сами подчинились ему и стали развиваться, превращаясь в симулякры людей.

Развитие несовместимо и противоречит морали и власти, распыляя их императивы, нормы и законы в суммах инструментальных приспособлений к постоянным изменениям. Почитание вечных норм морали и власти развитие и эволюция осуждают как зло, заменяя их другими нормами — постоянной борьбой за существование, за власть. В итоге человек, желая быть моральным существом, властвовать над самим собой, делает нечто противоположное — стремится властвовать над другими людьми и попутно учить их морали, которую сам презирает. Подчиняясь диктатуре развития и эволюции, человек превращает мораль и власть в скользкий релятивизм и субъективизм — сегодня истинно А и Б, а завтра С и Д, а послезавтра истину провозгласит самая мощная бомба. Власть и мораль могут сохранить себя, лишь наглухо подчинив развитие и эволюцию своим сакральным образцам и нормам.

Развитие и эволюция, противореча самим себе, становятся суицидными сущностями. Развитие, достигнув всеобщности, вынуж-

дено обращаться против себя самого, становиться контрразвитием, застоем, регрессом, деградацией и фрустрацией. Эволюция, став всеобщей, переходит в революцию, которая завершается контрреволюцией, возвращающей хотя бы относительный порядок. Зло, достигнув всевластия, сразу же обращается против самого себя, поражая свои легионы. Проблематика развития находит завершение в его эсхатологии.

Всему есть свое время, в том числе и для самого времени, развития и эволюции, имеющих свои начала и концы, свои апокалипсические развязки. Второе Пришествие Христа, «конец истории», «конец времен», масса других «концов» означают не просто конец мира, а конец мировой эпохи, основанной на всевластии развития, эволюции. Эпоха развития сама развивается, трансформируясь в конкретный динамизм планетарного эволюционизма, в котором заказывает музыку и правит бал планета Земля.

Христианство видит главного врага не в материи32, а в хаотически-бессмысленных, разрушительных движениях бытия

имысли. Именно осмысленный динамизм, подчинение развития вечным законам планетарного эволюционизма определяет метафизическое выделение христианством мира посюстороннего и мира потустороннего. Здесь нет никакой мистики, никаких тайн. Посюсторонний мир — это царство развития, эволюции, преходящести, исчезновения. Привыкнув к этому миру, его считают нормой, а вечное трактуют как нечто безжизненное, неподвижное, далекое от реальности, хотя развитие и эволюция стремятся именно увековечить свой порядок. В известном плане это верно, ибо есть такая жизнь, от которой лучше быть оторванным. Потусторонний мир — это жизнь, основанная на доминации вечного. И находится она не вне земли и мира, а внутри них в качестве идеальных ценностей религии, морали, искусства, истины. Как бы эти ценности ни поносили сторонники прогресса, все же они образуют метафизическую смысловую карту, придающую жизни сакральность, связывая ее с вечной правдой нашего мироздания.

Поэтому в мире нужно видеть не только «противоречия, единство и борьбу противоположностей» эволюции и развития, но и единоречия вечности и динамизма в формах планетарного эволюционизма. Дело даже не в том, что истоком развития служат грехи

ипороки, а в том, что в нем нет подлинной борьбы добра со злом, что в нем зло всегда самоцель, а добро — всегда средство зла.

Важно то, что причину всех разладов и неустройств мира и человека христианская мысль видит в конечном итоге в неведении.

Люцифер и его ангелы не ведали конечных последствий своего бунта против вечности и пали. Человек, не ведая последствий нарушения божественного запрета, отступил от вечности и пал. Но и дьявол, царствуя над развитием, но не зная его исхода, тоже рухнет. Развитие и эволюция, не зная смысловой навигации динамизма творения, тоже найдут свои уроборосы. Но точку в их блужданиях по миру поставит динамизм творения, стоящий над ними и сохраняющий их от полного исчезновения.

Христианство — самый загадочный и таинственный феномен жизни. Нет ни одной религии, ни одного учения, ни одной идеи, которые подверглись бы таким неслыханным по жестокости гонениям, превосходящим всякое воображение. Палачи уставали истязать и убивать христиан, клевета исчерпала свои ресурсы, а ложь сбилась со своего пути. Само слово «христианин» вызывает у многих, слишком многих невменяемые реакции, парализует сознание, самосознание и рассудок. В чем дело? Значит, христианство знает какую-то истину, которую наш мир не приемлет и готов любой ценой избавиться от нее вместе с ее сторонниками. Какой может быть эта неведомая истина?

Да самая простая и очевидная, неотвратимая, вроде бы естественная, но все же неприемлемая человеком, ведущим с ней извечную и пока бесполезную брань. Речь идет о том, что каждый родившийся человек непременно должен умереть, неважно как: от болезней, от старости, от топора и др. А развитие и эволюция суть космические катафалки, которые исправно и точно в установленный срок доставляют усопших в страну смерти. Люди настолько привыкли к этому эволюционному конвейеру, что и не замечают его издевательской бессмысленности. Зачем рождаться, если умрешь и потомство твое ожидает та же участь? Зачем человек нужен смерти? Чего она хочет от него? И что она, собственно говоря, собой представляет, если даже Бог, который ее не творил, все же признает ее инфернальный бизнес? Признавая неотвратимость и естественность смерти, человек обессмысливает свою жизнь, а сознание, разум, мысль, душу и язык обрекает на порочные и порочащие связи, предает их софийные ценности?

Мир признает, что развитие и эволюция суть высший закон, на котором держится жизнь, благо людей, смысл их ценностей, их вера в то, что именно он приведет людей в ту таинственнонепостижимую Неизвестность, в которой предопределяется, кому быть Богом, кому Абсолютом, кому судьбой, кому дьяволом, кому человеком, кому рабом, кому скотом, кому змием, а кому — проклятым навеки евриканцем.

Христианство не то что усомнилось в правах смерти, а оно объявило ей войну, отвергло ее неизбежность и естественность, признав абсурдность закона умирания, и утвердило закон преображения и бессмертия человека. Богочеловек направил смерть против самой же смерти и сокрушил ее («смертию смерть поправ»), утвердив закон воскрешения, возрождения жизни в иных, пока нам неведомых формах. Можно верить в эту идею, можно отрицать ее, но бинарное строение нашего мира подтверждает его с той же необходимостью, как ночь подтверждает приход дня, а возможное всегда пьет воду из кувшина невозможности.

Кстати, античные стоики аргументировали возможность исключений из закона смерти естественными фактами. Психоанализ говорит об инстинкте смерти. Но это безосновательное предположение, которое держится лишь на костылях клиники, не знающей того, на чем же держится сам инстинкт. С появлением самосознания и ума инстинкты разрушаются, а их отдельные компоненты становятся подчиненными элементами мысли. Нет у человека инстинкта смерти, как, впрочем, нет и инстинкта жизни, если только самую жизнь не считать инстинктом. Поэтическое мышление Дж. Мильтона изобразило смерть не в виде инстинкта, а в виде призрака, который, проникая в человека, постепенно поедает его самосознание и рефлексию, вследствие чего наступает разрушение и организма. Художники изображают смерть в виде скелета с косой, но не как инстинкт. И это верно: смерть бестелесна, но непреклонна и тверда как камень и металл. Хотя и коса находит на камень, т. е. в самой смерти есть какая-то слабость, червоточина, коренящаяся в ее непреклонности. Сказать, что у человека есть инстинкт смерти, значит сказать, что у него есть инстинкт получить пулю или яд. И даже факты суицида говорят о слабости духа, а не об инстинкте смерти.

Вообще, прежде чем браться за путаные вопросы взрослых, нужно сначала ответить на детские вопросы, ибо непроясненность детских сомнений со временем превращается в недоумие взрослых, что особенно проявляется в вопросах жизни и смерти. Иначе получится, что человек, не умеющий считать до десяти, будет браться за решение задач, где нужно оперировать тысячами. Христос не случайно и часто повторял, что пока не станете как дети сии малые, вовек не видать вам Царства Божьего.

Метафизическую и сакральную роль детства высоко ценил К. Маркс: «Мужчина не может снова превратиться в ребенка, не впадая в ребячество. Но разве его не радует наивность ребенка и

разве сам он не должен стремиться к тому, чтобы на более высокой ступени воспроизводить свою истинную сущность? Разве в детской натуре в каждую эпоху не оживает ее собственный характер в его безыскусственной правде? Бывают невоспитанные дети и старчески умные дети. Многие из древних народов принадлежат к этой категории. Нормальными детьми были греки»33.

Послушаем нормальное древнегреческое дите, стоика Дионисия из Кирены (ребенок, а уже стоик!). Дионисий рассуждал: «Если среди многих и разнообразных камней один только род камней, называемый магнитом, или камнем Геркулеса, притягивает железо; если также один только янтарь способен притягивать мякину; если квадрат числа четыре является единственным квадратом, периметр которого равняется площади, то на каком основании мы будем утверждать, что не существует какого-нибудь единственного рода людей, который не умирает после пронзения сердца»34. Вполне законный детский вопрос! Почему не может быть людей, жизнь которых состоит не в стремлении к «Sein-zum-Tode»35, а, скажем, в стремлении к «Sein-zur-Unsterblichkeit»?36 И этот же ребенок скажет: «А не ближе ли к истине суждение, что не Sein стремится к Тodе, а сама Todе хочет попасть в Sein, ибо Sein – это нечто, а Todе cуть ничто, призрак». И ребенок прав. «Sein-zum-Tode» есть искусственно навязанное состояние человека.

Христианство признает, что тайна смерти коренится не в сердце жизни, а в ее отрыве от своего божественного Истока, в замене этого Истока незрелыми яблоками, против которых у человека нет иной защиты, кроме непостижимой веры-надежды христианской. Тайна мрака коренится не в свете, а в его отсутствии, в его замене другой субстанцией.

Вот в чем главное преступление христианства — в отрицании естественности, осмысленности и непобедимости смерти, в признании и в призвании смерти на саму смерть. От таких мыслей, взращенных жертвенной кровью миллионов христианских мучеников, сознание и разум, выросшие в условиях признания естественной необходимости смерти, просто разрушаются, входят в штопор бешенства, ибо для них такое восприятие смерти невозможно, а другого они не знают и не могут принять, как французская лошадь не может принять английскую грамматику. Соответственно, христианство, признавая развитие и эволюцию, высший закон видит в правде вечности, подчиняя динамике ее креационизма малые истины развития и эволюции, выбивая их из рук дьявола и его дегенератов. Развитие и эволюция для христианской мысли — это не

взращивание добычи для смерти, не катафалки, доставляющие эту добычу в ничто, а органы и орудия творения софийной реальности, в которой смерти просто нет, в которой они поставляют энергию, необходимую для жизненных преображений, в которой они служат своим хозяевам-субъектам.

Христианство признает полную и окончательную непригодность данного Неба и данной Земли для их преображения в состояния, достойные вечности и приемлемые ею. Нужно Новое Небо, чтобы преодолеть раскол креационизма и эволюции среди ангелов,

инужна Новая Земля, чтобы развитие и эволюция стали планетарным эволюционизмом и под водительством Новой Земли восстановилась динамическая целостность творения (творчества) во всех ее окоёмах. Нужен динамический креационизм, для которого нет ничего невозможного. Вот почему христианство стоит за креационизм и его субъекта и не признает чистое развитие, чистую эволюцию, за которыми стоят нечистые, инфернальные акторы хаоса

игибели. Подлинным субъектом эволюции и развития для христианства может быть только материальная Земля, которую оно не по невежеству, а по сакральным основаниям признает центром мира. Ведь Земля является центром сложности, вобравшим в себя все богатства мироздания, взрастив мыслящий цвет материи. Уже за этот подвиг Земля заслуживает места в центре!

Именно Землю, а не иную планету, София Премудрая превратила в свой Дом. А София — реалия многоплановая, объемная, разнокачественная, полна переливающимися смыслами, которые берут начала в глубинах божества и вечного света, уходят в глубины человека, продолжая свою работу в мрачных пропастях и безднах. София — это мудрость, а мудрость — это всезнание и всепонимание, которое стремится стать и становиться личностью. София — это знание в качестве божественной причины и сущности, своеобразный сакральный детерминизм; это знание может творить реальность из ничего. София — это знание, ставшее личностью; личность, ставшая творцом; творец, ставший миром; мир, ставший царством Истины, в которой божественное становится определителем жизни в ее известных и неизвестных смыслах. София, Бог и мир совпадают, но не сливаются; они различаются, но не разделяются. София есть знание, дающее цели, превращающее хаос в космос, порождающее новые знания, творящее вещи, становящееся личностью, наделяющее творение способностями к творению. Разве этот ансамбль сакральных дарований не заслуживает бытия в центре мира?