Планетарный эволюционизм

либерализм и национализм, глобализм и регионализм в единый миг стали узниками сетевизма.

Сетевая среда (Сетеосмос) представляет собой некий вселенский скелет, удаляющий из мира в кромешную бездну все его содержание, смыслы, идеальные эйдосы. Мы свободны как мухи в паутине: можем жужжать сколько угодно о своих мушиных правах, писать трактаты, играть в инновации и ждать тестирования — насколько мы пригодны для нужд Сети. Сетевая реальность есть след последних людей, которые уже в небытии, но сетями держатся еще за бытие. И хотя сети сами по себе неустойчивы, они легко и быстро восстанавливаются. Сети — это самоуничтожающаяся реалия, поздняя осень человечества накануне его исхода, ибо в сетях не плодятся, не учатся, не творят, не изобретают, а превращаются в «кровяной супчик» для новых видов паукообразных. Сеть — это воплощение идеи совершенной тюрьмы.

Вся скрытая жуть сетевого мира не в том, что он неотвратимо порабощает нас. Не на нас набрасывают Сети, а они сами вырастают из нашей скрытой обезбоженной натуры. Мы в духовном плане уже мертвы, а в зверином — частично еще живы. Смерть не только растворяет органику, но и извлекает вовне свою скрытую сете-костяную фигуру. Сеть — это метафизика смерти, создающая свой скелетный мир из тех, кто еще не знает, что они уже мертвы для жизни. Сеть — это не онтологическое, не гносеологическое, не логическое, не информационное, не финансово-экономическое явление, даже не виртуальное и не дьявольское, а человеческидемоническое явление, живущее патологией последних людей. Но Сеть — это и уникальная техническая метафизика этой патологии.

Субъекта нет без идеи человека, а в Сети идеи не нужны и невозможны; в ней не обитают, а проходят инфернальную практику полумертвецы, которых отучают от того, что человеку не нужно знать: кто он, зачем живет, вообще, ему нужно забыть, что он был и еще есть, а овладеть навыками работы с инфернальной гильотиной, чтобы оценивать сетевые свойства вещей, идей, людей, чтобы искоренять из них память о своих сакральных корнях. Поэтому в Сети даже симулякрам не дают гражданства, ибо они еще помнят о своей памяти; а за симулякрами идут властители мусорных свалок — демонические пауки с сетями. Память — главное преступление Сети, в которой автоматизм контроля над людьми становится предопределенностью неживой материи.

Итак, взаимодействия, уходя от вертикали возвышения и углубления, расползаются по горизонталям и становятся сетями, тупи-

ками, лабиринтами для мысли, динамизма и человека; а поскольку сеть невозможна без всеконтролирующего Главпаука, то человек лишается последних крох свободы, а обретает ее симулякр, взаимодействуя с анонимной средой, сам превращаясь в безличного биоробота. Невинное взаимодействие, отделенное от перспектив планетарного эволюционизма, может создать для всей Земли сетевую тюрьму, в которой оно само станет и тюремщиком и пленником. Шекспир прав: «Враги — везде; и даже там, где никого нет!» Поэтому исторически и логически взаимодействие пошло путями вертикали в поисках своей более зрелой и сложной смысловой формы. Взаимодействие, реализуя свою напряженность, само по себе переходит в режим самотиражирования, и становится плоской сетью, в которой оно гробит свои трансцендентные порывы, свой сакральный динамизм, связывающий видимое с невидимым, и становится чем-то вроде силков для птиц. Взаимодействие, стремясь к высшим видам динамизма, переходит на службу движению, становится смысловым взлетом, смысловым восхождением в мир сложной, неопределенной и загадочной пульсации бытия, Земли, человека и мысли. Взаимодействие вне тиражирующего механизма Сети порождает движение, энергию, процессы, неразрешимости, трагедии и бифуркации…

2. Движение (процесс, энергия, изменение)

Движение (процесс, энергия, изменение). Если взаимодействие остается единичным, случайным эпизодом, его динамизм затухает как сгоревшая спичка. Если имеет место постоянное воспроизводство взаимодействий возможного и действительного, пространства и времени, идей и материи, причин и следствий, явлений и законов, случайного и необходимого, субъекта и предмета и др., то мы имеем дело уже с феноменом движения, которое в этом плане предстает как непрерывное взаимодействие. Но и движение само по себе не является самоцелью, а служит ступенью восхождения к высшему динамизму, фазой раскрытия новых сторон и смыслов его содержания, становясь «мотором» планетарного эволюционизма.

Движение — труднопостижимая реалия, а в мысли, в логических формах, кажется, она вообще адекватно невыразима. Не случайно элеаты полагали, что движения нет, а есть лишь чувственная иллюзия, исчезающая в лучах разума; так, Ахилл быстроногий никогда не нагонит черепаху, ибо по логике мысли он должен

сначала пробежать половину пути, затем половину этой половины, и в итоге не сдвинется с места, хотя реально герой вполне мог ловить черепах для супа своим наложницам. Но элеаты столкнулись с проблемой: движение существует, а вот его смысл, идея логике неподвластны. Движение есть сущность, которая непрерывно транслирует скрытую напряженность и неразрешимость бытия, вещей, людей, мыслей в неопределенность процесса. Кстати, и черепаху экономики до сих пор не могут нагнать все ученые Ахиллы, используя даже быстродействующие процессоры.

Движение содержит в себе измен-ения; корень этого термина нехороший, предательский. Кому, почему и в чем изменяет движение? Изменять оно может только вечности, растворяя и разрушая ее структуры и законы в хаосе. Зачем оно это делает? Скажем, умирает человек? Зачем же он родился, зачем движение принесло его в бытие, если то же движение отнесет его жизнь в подарок смерти? Вопрос не только экзистенциально-религиозный, но логико-смысловой: «Какова роль движения в этой карусели жизни и смерти?» А зачем движению нужны травы и бабочки, которые посредством своих движений быстро или сразу исчезают? Для науки же важно точно описать, исследовать сам процесс умирания, его скорость, не затрагивая никаких «почему?». Это говорит о том, что движение не обладает автономией, а является частью целостной предметной динамики, в которой коренятся его цели и смыслы. Гегель верно заметил: ««Предмет есть по существу то же, что и движение; движение есть развертывание и различение моментов, предмет — нахождение их в совокупности»41. Движение предполагает субъекта — носителя, источника, смыслового и целевого толкователя своей динамики. Как, почему возможно движение? Зачем и кому оно нужно? Какую специфическую работу и функцию оно выполняет в мире, а в нашем случае — в составе планетарного эволюционизма?

Движение само по себе логически, мысленно непостижимо для человека, который судит о нем по плодам его, переводя его на язык статики, на язык структур, функций, уравнений, слов, понятий и законов. А куда стремится само движение, чего оно ищет и почему мается, разрушая найденное? Какие тайны и загадки бытия, какие неведомые смыслы, принципы, формы хранит его динамизм?

Мы не будем забавляться суждениями типа того, что движение — способ существования материи, ибо покой, смерть — тоже способы существование той же материи. Можно сказать, что материя — способ существования движения в застывшем состоянии.

Аристотель видел в движении переход возможности в действительное, не говоря о том, зачем это нужно действительности, которой совсем не нужна эта слабая ее предшественница. Скорее, движение — свойство, которое может быть у действительности, а может и не быть. Аристотель трактовал движение и как постоянные взаимопереходы пространства и времени. Вроде понятно, но каков смысл этих переходов, если они не влияют на суть пространства и времени, которые прекрасно обходятся без них? Пространство, время и движение связаны взаимодействиями, но какие задачи решает эта их общая связанность?

Наука изучает движение с точки зрения «как», как нечто происходит, случается, идет и др., но не с точки зрения «что именно есть движение», каковы его онтологические цели и задачи?

Механика изучает движения, чтобы использовать или же нейтрализовать их в работе на нас. Но движение само по себе мы бессильны определить. Мы наблюдаем некие постоянные связи, которые управляют действием различных тел. Воспроизведя первопричины подобных явлений, мы перемещаем тела, сообщаем им деятельную силу, определенную скорость, метаем их, делим их на части, скручиваем их, сообщаем им вращения, сжимаем, расширяем, растягиваем. Все науки опираются на один-единственный факт. Бросим, к примеру, камешек. Был он здесь, а теперь он в кустах. Как назвать это физическое действие, столь непостижимое для ума? Движение, передвижение, изменение, полет, перемещение? Но ведь за этими пустыми словами ничего не стоит. Разве наименование есть уже решение задачи? Наши технологии используют в различных сферах и масштабах этот факт, разлагают или сочетают все доступные нам движения, взрывая движениями вещества и города, убивая людей. Мы увеличиваем скорость за счет силы и силу за счет скорости. Но что есть сила и скорость? Наука не может на это ответить, как не может создать искусственное движение. Любое движение есть огромная энергия, а человек энергии не изобретает. Энергия едина, как и движение, представляющее собой сумму беспокойных процессов, чего-то ищущих. Все есть движение, и все для нас непостижимо. А наука сделала вид, что в движении нет ничего неясного и непонятного.

Движение безразлично к противоположностям материи и мысли, ибо мысль и природа основаны на движении, исполняя его тайный завет. Смерть есть тоже движение, цели коего нам не известны. Даже бог в умозрении Аристотеля есть вечное и постоянное движение мысли и, может быть, бог и есть само движение, энер-

гия, которая дает начало сущему. Вот почему движение неизъяснимо, как бог, глубоко, как бог, безгранично, непостижимо, неуловимо в своих глубинах. Мы можем даже отрицать его, как атеисты отрицают бога, вернее, атеисты отвергаются богом. Кто когда-либо держал в руках движение, измерил и постиг его? Мы воспринимаем следствия, не видя самого движения. Если пространство и время суть элементы движения, то где оно находится? А где его нет? Где его начало и откуда оно исходит и куда оно приходит? Где его конец? Оно объемлет нас, воздействует на нас, пропитывает нас своими энергиями и ускользает. Оно очевидно, как факт; оно темно, как абстракция от абстракции; оно и следствие, и причина, и условие, и субъект, и субстанция вместе. Движению нужно пространство, которому нужно время. Пространство открывается нам только в движении; без движения оно пустое слово. Проблема движения неразрешимая, ибо мы сами сгусток движений; подобно пустоте, подобно возникновению мира, подобно бесконечности, — движение выводит из равновесия мысль человека, который может постигнуть лишь то, что он никогда не поймет движения. Между любыми двумя точками, занимаемыми в пространстве шариком, находится пропасть и бездна, куда низвергаются рациологемы нашей мудрости.

Фундаментальная философская школа элеатов, вооруженная методом античного интегрального и дифференциального исчисления, аргументированно доказывала, что движение, вообще динамика реально не существуют, ибо логически или алогически мыслить о них невозможно. Да, они есть как иллюзии, галлюцинации сознания, лишенного мудрости. Они не отрицали, что галлюциногены можно измерять, считать, практически использовать, но вот истина их не признает. Споры о воззрениях элеатов продолжаются

ипоныне, а виртуальные облака дают дополнительные доводы в пользу их догадок.

Пифагор вопрошал: «Для чего и зачем существует движение, динамика вообще?» Ведь все движущееся портится, разлагается

инесравнимо в ценности по своему бытийному статусу с вечными творениями, которые защищены от тлена, порчи и деградации? Кому и для чего нужно движение и время, которые созидают, чтобы погубить, и губят, чтобы порождать? Какой смысл в этой бессмысленной космической суете, если все движущееся и временное, все, зараженное динамикой, обречено стать сырьем для ничто, которое затем погибшие творения опять выталкивает в бытие якобы для совершенствования (реинкарнация). Каков предел этого со-

вершенствования и в чем состоит его суть? Кем должен стать, например, совершенный муравей, волк или змий лукавый? И Пифагор обращается к духовным основаниям сущего. Движение и динамика в мире существуют только потому, что мир и душа утратили свой центр и теперь посредством всевозможных движений ищут его. Движение и динамика — это не способ бытия материи, а способы поиска материей, миром и человеком своего вечного центра, в котором покоится правда предвечная. Если не найдут, тогда движение и динамика преобразят мир и человека в Диснейленд Преисподней. Если найдут, тогда движение, динамика преобразятся в колебания, ритмы, гармонии, вибрации, колебания, творящие исцеляющую музыку. Сам Пифагор врачевал и исцелял многих больных пением песен Гомера.

Странно, но этой могильной бездны движения не заметил величайший ум ХХ в. — В.И. Ленин, который неразрешимую противоречивость мысли о движении переадресовал …смерти, прямо-таки пропев ей «Осанну!»: «Мы не можем представить, выразить, смерить, изобразить движение, не прервав непрерывного, не упростив, огрубив, не разделив, не омертвив живого (курсив мой. — Н.Ш.) Изображение движения мыслью есть всегда огрубление, омертвление,— и не только мыслью, но и ощущением, и не только движения, но и всякого понятия»42. В. И. Ленин откровенно высказал тайну научного познания, которую тщательно скрывает наука. Познавать движение наука может лишь в качестве мертвеца. Сначала умертвить, затем изучить мертвое, а потом это мертвящее знание принудительно навязывать живым, попутно критикуя религиозные чаяния людей о воскресении. А как тогда изобразить усопших, мертвых, покой, статику, настоящих покойников? Следуя предложенной логике гения, их нужно оживлять, воскрешать, кропить живой водой? Не так ли? Да и сама смерть тоже есть движение: и тогда живое движение познание должно превратить в движение мертвых! Нет поэтому ничего удивительного в том, что после технологических и социальных воплощений научных «открытий» на Земле и в человеке остается одна мертвая зона. Движение несет все свои грузы смерти.

А о познании специфики движения разума Д. Дидро писал: «Я пришел к мысли, что для того, чтобы добиться успеха, следовало бы быть сразу и в себе и вне себя и в одно и то же время играть роль наблюдателя и наблюдаемого механизма. Но с разумом обстоит дело так же, как с глазом: себя он не видит. Один бог знает, как в нас совершается умозаключение. Он создатель часов, он по-

местил душу или движение в футляр, и стрелки показывают время в его присутствии. Разве только урод о двух головах на одной шее сообщил бы нам что-нибудь на этот счет. Значит, надо подождать, когда неистощимая природа, порождающая самые необыкновенные явления, даст нам бицефала, созерцающего самого себя, у которого одна голова будет наблюдать за другой»43. Значит, только уродам доступна рациональность разума, вообще многообразные и непредсказуемые движения его мыслей! Ну, мечтания великого просветителя исполнил и превзошел постмодернизм, у которого от индивидуума остался только «дивидуум»: оказывается, для познания движения мыслей нужны не только две головы, но и одна голова мешает. Лучше пусть мысль сама постигает свое движение, если ей это нужно, ибо «дивидуумам» головы заменяют сети. Нет удивительного и в том, что научный прогресс сопровождается ростом различных видов уродства! Ибо только уроды могут заглянуть туда, где их испугаются даже демоны.

Если движение представляет такую неразрешимость и апорию для естествознания, то в социогуманитарных науках, где движение вплетено в различные виды деятельности, а отчасти оно и творится людьми, и люди отчасти творятся движением, оно поворачивается к человеку своей энергетической компонентой. Есть экономическое движение, которое содержит в себе взаимодействия объективных процессов и различных видов деятельности людей, которые в итоге понимают тщетность своих потуг подчинить себе это движение, но не желают и подчиняться его жестокой динамике. В обществе проблема движения становится проблемой энергии, энергоресурсов. А это проблема неразрывно связана с динамизмом планетарного эволюционизма, внутри которого находится электростанция для всей Земли. Поэтому изучение экономического движения неразрывно связано с изучением планетарного движения Земли, установления ее нерушимых энергетических констант.

Относительную автономию экономико-хозяйственного движения изучает макроэкономика, которая довольно точно определяет его качественные и количественные параметры, выражая их в терминах «производство», «потребление», «обращение капитала», «рынок», «ТНК», «финансы», «прибыль», «конкуренция», «национальная экономика», «традиционное, индустриальное, информационное общество» и др. Но экономическая наука избегает крайне неудобных вопросов о целевых причинах движения изучаемых ею макрообъектов. Например, куда движутся экономика и финан-

сы? Какова их конечная цель? Они, по определению, должны обеспечивать жизнь различными благами, не так ли? Но тогда почему именно экономика, финансы приносят большинству людей минимум благ и максимум бед? Вопрос религиозно-философский и, увы, инфернальный! Экономика как мировой организм — это хозяйство, частью, средством, функцией которого служат финансы. И экономика ради своего же блага должна мирно жить с природой, с человеком, с духом и, прежде всего, — с биосферой. Она должна поставить на место своих финансовых слуг; она должна не только брать из бытия, не только производить искусственные блага и потребности антибытия, но создавать новые реалии, продолжающие

иобогащающие эволюцию, ее приближение к своей идее, к своей абсолютной мере, восполняющей недостаток-нищету, дефицит и пресекающей избыток-гедонизм, извращения. Экономическое движение должно стремиться к вечности, чтобы стать вечным двигателем; и пусть он невозможен (кто доказал?), пусть это будет утопистикой, но не надо забывать, что именно из Великого Нет, из Великой Невозможности возникло и возникает временное разнообразие полезных и нужных движений, чистых и непорочных моральных и художественных движений человека, его мыслей. Нет, экономика должна глубже, метафизически вникнуть в свое движение, чтобы извлечь из него субстанцию своего блага, ибо пока движение извлекает из экономики никому не нужную бессмыслицу и бесцельность. Экономика движет и движется, а в ее движении все больше копится бед и мучений. Но чем больше люди страдают от безумия мирских движений, не находя в них исцеляющего понимания и успокоения, тем больше мысль радуется и пляшет от обретения будущих смыслов.

Оставаясь наедине с движением, макроэкономика может только сказать, что экономика как целое должна двигаться, развиваться (совершенствоваться), ускорять, ускорять, ускорять свое движение, забыв о всяких тормозах. И это не только очень хорошо, но

иабсолютно необходимо для самосохранения экономики! Но цели этого движения экономики как целого остаются неопределенными. Кого или что сотворит ее движение? Куда оно нас приведет?

Движение само по себе выполняет энергетические функции, которые не порождают и не определяют его смысловые векторы. Поэтому оно всегда работает в различных содержательных контекстах. Наиболее творческим контекстом движения служит планетарный эволюционизм, указующий вертикальный динамизм движения и задающий ему ряд смысловых задач, необходимых для

того, чтобы Земля стала полноценным субъектом и смыслом движения. Движение — средство планетарного эволюционизма, конечная цель которого — стать слугой Земли-субъекта, творящей нужные ей движения из мрачных и темных энергий отрицания, ничто, разрушения.

3. Становление

Содержательная и смысловая незавершенность движения ведет его уже к структурированной и конструктивной форме динамики — становлению. Становление в наиболее простом виде есть взаимодействие различных видов движения; поэтому ему присуща определенная структурная последовательность: «зарождение- возникновение-бытие-движение-исчезновение». В становлении гегемония динамики нарушается и в ее царстве появляется статика — бытие, как островок безопасности посреди разнонаправленных и для человека почти во всех направлениях опасных движений. Типичным примером становления служит время, которое имеет хронологию, циклы, периоды, простое течение, краткосрочное бытие, и … конец. Поэтому Платон требовал всегда различать во всех вещах вечное бытие, не имеющее возникновения и становления, от вечно возникающего и становящегося, никогда не достигающего сущего бытия. Постигаемое мыслью есть путь к вечности, а то, что подвластно мнению, ищет воронки бездны.

Но становление навевает тоску и пессимизм, ибо превращает процессы, изменения в самоцель, а результаты, плоды делает своими средствами, хотя по закону бытия должно быть наоборот. Ф. Ницше не заметил, что его культ становления неизбежно завершается гегемонией смерти, которая превращает всякое бытие, статичный позитив вещей, людей, идей в средства усиления и расширения смертью своего присутствия в мире. Бессмысленно всю жизнь учиться и не научиться в духе известной поговорки («Век живи, век учись, а дураком умрешь!»); бессмысленно лечиться и не излечиться; бессмысленно работать, но не завершить работу. Но становление не доводит и не может довести свою динамику до плодов, до устойчивых результатов, ибо время все торопится и торопится, спешит вперед, не зная, что и кто там впереди его и нас ждет в черных дырах. А ангел из «Откровения Иоанна Богослова» клялся тем временем, когда времени уже не будет.

Н. Винер полагает, что Вселенная – это борьба становления и бытия: «Мы плывем вверх по течению, борясь с огромным потоком

дезорганизованности, который в соответствии со вторым законом термодинамики, стремится все свести к тепловой смерти – всеобщему равновесию и одинаковости. То, что Максвелл, Больцман и Гиббс в своих физических работах называли тепловой смертью, нашло своего двойника в этике Киркегора, утверждавшего, что мы живем в мире хаотической морали. В этом мире наша первая обязанность состоит в том, чтобы устраивать произвольные островки порядка и системы. Эти островки не существуют вечно в том виде, в котором мы их некогда создали. Подобно Красной королеве мы должны бежать со всей быстротой, на которую только способны, чтобы остаться на том месте, где однажды остановились. Мы вовсе не боремся за какую-то определенную победу в неопределенном будущем. Величайшая из всех побед – это возможность продолжить свое существование, знать, что ты существовал. Никакое поражение не может лишить нас успеха, заключающегося в том, что в течение определенного времени мы пребывали в этом мире, которому, кажется, нет до нас никакого дела. Попытка построить островок организованности перед лицом преобладающей тенденции природы к беспорядочности – это вызов богам и вместе с тем ими же созданная железная необходимость. В этом источник трагедии, но и славы тоже». И даже наше прямостояние достигается путем непрерывной войны с тяготением, пытающимся поставить нас на колени и превратить в ничто. Даже «стоя на месте или передвигаясь, мы непрерывно сражаемся с силами земного притяжения, а вся наша жизнь есть непрекращающаяся борьба со смертью»44. Только островки бытия человек создает в синергии с вечностью, а сам по себе он лишь умножает потенциал становления своими желаниями!

В составе планетарного эволюционизма становление представляет ту фазу, стадию, ступень, тот этап и период развития и эволюции, когда каждый элемент, каждая часть могут создать свой «островок осмысленной организованности», который может быть отправной точкой для новой, неожиданной атаки против холодной и мертвой предопределенности неживой материи. Становление это еще не бытие, но это уже и не хаос, не пустота, а зарождение новой субстанции и нового субъекта с новыми проектами устроения мира, в котором не нужно бороться со смертью, ибо она сама его покинет, исчерпав свои, кажется, неисчерпаемые ресурсы. И этим субъектом-субстанцией может стать только Земля, владеющая магией, тайным искусством превращать неживое в живое, а живое в одушевленное и духовное.

100 Ч а с т ь I I . К о с м о с п л а н е т а р н о г о э в о л ю ц и о н и з м а