Переходный период к. 15- н. 16

3 группы памятников:

1)«Москватретий Рим» - политическая теория.

2)Церковнополемическая литература.

3)Переводные сочинения, в который обсуждается, каким должен быть правитель; «Повесть о Дракуле»

I. Москва – третий Рим.

Константинополь – второй Рим. Константинополь принимает унию (союз) с Римом. Он оставляет своим обрядовые особенности, но признает главенство римского папы (в1437).

Русь унию не приняла, так как считала это грехом.

Для Османской империи Константинопольский патриарх был главной всех немусульманский народов.

Раз второй Рим пал, должен быть третий Рим – Москва. Впервые эта идея возникает в посланиях старца Фелофея и распространяется в целом ряде сочинений, которые доказывают преемственность.Как доказать преемственность.

1)проследить генеалогию правителей;

2)передача некоторых предметов, символизирующих власть;

3)должна проявляться божья воля;

4)образы, возникающие в головах книжников.

Идеи:

1)Московские князья наследуют римским и византийским. В «Сказании о князьях Владимирских» рассказывается, что Август Кесарь отправил своего брата Пруса править в ту область, которая потом стала называться Пруссия, а Прусы и варяги – одно и то же, следовательно, русские князья пошли от византийских.

2)Передача некоторых священных предметов. Византийский литератор Константин Мономах предал Владимиру некоторые священные предметы (Но этого не может быть, так как они жили в разные эпохи).Эта же идея есть и в «Повести о Вавилонском царстве» Трое отроков по приказу византийского императора отправились в заброшенный Вавилон,

чтобы найти священный предмет. Это были люди из разных народов: грек, русин, обежанин.

«Повесть о взятии Царьграда» - символична.

1) Вступление – история основания Царьграда. Он тоже был основан в результате символического события. Император Константин увидел, как из норы выползла змея, ее схватил орел, она обвила ура, тот упал, а люди его спасли.

2) Осажденные увидели, как над куполом храма Святой Софии поднялся огненный шар и отлетел – дух господень покинул город.

Все это является доказательством того, что Москва может стать центром православия.

«Повесть о взятии Царьграда»

«Повесть» была включена в дополнительную часть Русского Хронографа 1512 г.; но дошла она и в отдельном виде.

«Повесть о Царьграде» была посвящена важнейшему событию мировой истории XV в.

— окончательному падению Византийской империи и завоевания ее столицы Царьграда (Константинополя) турками в 1453 г.

Автор повести рассказывал про себя, что он «измлада» (т. е. еще с детства) попал в плен к туркам и был обращен в магометанство. Рассказ об осаде он ведет как бы. с

двух точек зрения — осаждающих город турок и защищающих его греков. Трудно сказать, насколько сведения автора о себе самом соответствуют действительности, но раннее происхождение рассказа (вторая половина XV — начало XVI в.) не вызывает сомнений.

Характерными чертами «Повести о Царьграде» являются динамичность и острота

повествования.

При этом рассказ об осаде города, длившейся полгода, автор сводит к кратким сценам— описанию пяти или шести наиболее напряженных дней его обороны.

Повествование начинается с описания штурма города, происходящего на 14-й день осады. Турки обстреливают город, забираются на стены; возникают рукопашные схватки. Бой продолжается до наступления темноты; турки вынуждены отойти; утомленные защитники засыпают мертвым сном.

Турки опять готовят штурм, но в городе появляются новые силы; на помощь Царьграду приходит «фряг Зустунея» (итальянец Джустиниани) со своими воинами (НесторИскандер называет их «600 храбрых»), единственный, кто откликнулся на просьбу цесаря (императора Константина) о помощи. Он становится подлинным предводителем греков во время второго штурма. Огромная пушка, на которую рассчитывали турки, повреждает самое уязвимое место городской стены, защиту которого взял на себя Зустунея. Но Зустунея ночью успевает заделать пролом, построив стену из дерева. Утром турки вновь обстреливают и разрушают заделанную стену, но Зустунея, «навадив пушку свою», делает ответный выстрел, и у великой турецкой пушки взрывается «зелейник» (казенная часть). Разъяренный султан кричит «ягма» (штурм!) и заранее отдает город на разграбление неприятелю. Снова происходит рукопашная схватка, и снова осаждающие отступают, а защитники города погружаются в мертвый сон.

Третий штурм города начинается опять с обстрела его из великой пушки, укрепленной железными обручами, но с первого же выстрела она «разсядяся (расселась) на многия части». Осаждающие засыпают рвы и подкатывают туры — стенобитные башни, но в это время горожане взрывают мины — «сосуды зелейные», и турки взлетают на воздух. Эта

неудача удручает султана, и он уже решает «отступить в свояси», но греки сами делают неверный шаг, предлагая султану мир и тем обнаруживая свою слабость. Война возобновляется.

Во время четвертого штурма туркам удается разрушить большую часть стены. На этот раз защитники города не могут заделать пролом; им удается только построить «башту» (башню) позади разрушенного места. Ворвавшиеся турки едва не убивают Зустунею, которого спасает греческий «стратиг» (военачальник). Но когда турки с победными криками устремляются в город, греки пускают в ход пушки, «тайне» установленные в «баште». В бой вступает и сам цесарь, который один, «имея меч в руце», гонит неприятелей в пролом и выбивает их из города.

Раздраженные неудачей четвертой попытки, турки готовят новую «ягму» — общий штурм. И в это время совершается событие, знаменующее собой скорую гибель столицы: из окон храма святой Софии исходит пламя и подымается к небесам. Патриарх объясняет цесарю, что это знамение означает отшествие святого духа от Царьграда. При пятом штурме у защитников, казалось бы, уже нет никаких надежд, но цесарь и Зустунея не считают еще борьбу законченной — «убо еще часу суда не приспевшу (не наступил еще час суда — смерти)».

Туркам удается разбить «башту», построенную Зустунеей, а когда он вновь пытается «созидати» ее, каменное ядро ударяет его в грудь. Но врагам удается поднять на ноги Зустунею, и, едва «отдохнувши от болезни», он вновь принимается за сооружение «башты». Однако шальное ядро вновь поражает героя. Цесарь плачет над умирающим Зустунеей, но не теряет духа и вновь, в последний раз, выбивает турок из города.

Даже накануне падения города гибель его не кажется неминуемой: султан вновь думает о снятии осады. Но над городом сгущается «тьма великая» и падает кровавый дождь, знаменующий гибель Царьграда.

Наступает день падения Царьграда. Несмотря на уговоры приближенных, цесарь бросается в последний бой на улицах города и погибает под мечами турок. Так сбывается древнее предсказание о Царьграде: «Констянтином создася и паки (снова) Констянтином скончася» (первым императором, правившим в Константинополе, был Константин Великий, последним — Константин XI). Завершается повесть описанием торжественного вступления султана в город и пророчеством о будущем освобождении Царьграда «русым родом».

«Повесть о Царьграде», богатая фактическими подробностями, основывалась, очевидно, на подлинных воспоминаниях очевидца или очевидцев (в связи с этим заслуживают внимания рассказы автора о себе, как о современнике и участнике событий). Но вместе с тем повесть обнаруживает явное влияние русских «воинских повестей» — «Повести о разрушении Рязани Батыем» и др. Мы встречаемся здесь со стилистическими оборотами, характерными для этих повестей («сеча велика и ужасна», кровь течет «потоком сильным» и т. д.), хотя в отличие от большинства русских повестей здесь нет резкого различия в изображении воюющих сторон — нет безоговорочного осуждения «поганых» (турок) и резкого противопоставления их христианам (грекам); автор относится к обеим воюющим сторонам с уважением.

По своему жанру «Повесть о Царьграде» — памятник исторического повествования,

и вместе с тем это повесть, подобная тем, которые, как мы увидим, занимают важное место в русской литературе второй половины XV в.

«Сказание о князьях Владимирских»

«Сказание о князьях владимирских» — литературно-публицистический памятник XVI в., использовавшийся в политической борьбе за укрепление авторитета великокняжеской, а затем царской власти.

В основе «Сказания» лежит легенда о происхождении русских великих князей от римского императора Августа через легендарного Пруса, который, с одной стороны, состоял в родстве с Августом, с другой — якобы был родственником Рюрика.

Вторая легенда, входяшая в «Сказание», повествует о приобретении Владимиром Мономахом царских регалий от византийского императора Константина Мономаха. Время появления этих легенд не установлено, и о существовании их до начала XVI в. ничего не известно. В 10-х гг. XVI в. (во всяком случае до 1523 г.) легенды были соединены в «Послании» церковно-публицистического писателя Спиридона-Саввы. На основании «Послания» примерно в это же время (не позднее 1527 г.) была составлена первая редакция «Сказания о князьях владимирских».

Авторы «Сказания» преследовали цель создать произведение, которое могло быть использовано в политической практике Русского государства; идеи «Сказания» были использованы в дипломатических спорах при Василии III и Иване IV. Легенда о происхождении русских великих князей от Августа была привлечена составителями Воскресенской летописи, позднее она была помещена как вступительная статья к «Государеву родословцу» 1555 г., включена в «Степенную книгу». Текст «Сказания» был вновь переработан в связи с подготовкой венчания на царство Ивана IV, в результате чего появилась вторая редакция; рассказ о приобретении Владимиром

Мономахом царских регалий был использован как вступительная статья к чину венчания Ивана IV на царство в 1547 г.

«Сказание о князьях владимирских» первой редакции, так же как и «Послание» Спиридона-Саввы, сопровождается дополнительной статьей — родословием литовских князей, в основу которого положена легенда о низком происхождении первого князя литовского Гедимина, чем подчеркивалось превосходство русской династии над правителями Литовского княжества. В 10—20-х гг. XVI в., когда велась упорная борьба с Литвой за пограничные земли, вторая часть произведения имела актуальное политическое значение. Однако эта легенда о происхождении литовских князей уже не была включена в великокняжескую Воскресенскую летопись, и Иван Грозный отвергал ее, говоря: «...безлепичники врут, что Витенец-служебник был тверских великих князей, а при нем был конюшец Гегиминик» (Послания Ивана Грозного, М.; Л., 1951. С. 260).

Поэтому во второй редакции «Сказания о князьях владимирских» родословие литовских князей было исключено.