ИРЛ 18 век

ББК 83.3(2Рос=Рус)1

Б94

Регистрационный номер рецензии ФГАУ «Федеральный институт развития образования» № 067 от 2011 года

Бухаркин П. Е.

Б94 История русской литературы XVIII века (1700–1750-е годы) : учебник для высших учебных заведений Российской Федерации / Учебно методический комплекс по курсу «История русской литературы XVIII века». — СПб.:ФилологическийфакультетСПбГУ,2013. — 488 с.

ISBN 978-5-8493-0228-7

Издание представляет собой учебник нового типа, отражающий достижения литературоведческой науки последних десятилетий — как в теоретической, так и в историко-литературной плоскостях. В нем систематически и концептуально излагается история русской литературы первой половины XVIII века, рассматриваются разные регистры литературной культуры этого времени.

Учебник предназначен для студентов и аспирантов филологических факультетов высших учебных заведений, историков русской литературы и культуры, а также для всех интересующихся судьбами русского самосознания и русского слова.

ББК 83.3(2Рос=Рус)1

Учебно-методический комплекс создан и издан за счет пожертвования Фонда «Русский мир»

Введение

Университетский учебник по истории литературы предполагает соответствование трем основным критериям: он должен быть информативным, концептуальным и интересным. Первый критерий не требует пояснений — учебник состоялся лишь в том случае, если знакомство с ним будет достаточным для введения в тему, для дальнейшей ориентации в научном его предмете. Не нуждается в комментариях и концептуальность — история литературы концептуальна по своей природе, в противном случае это не история, а музей. Не менее (а может, и более) важна «интересность» — изучение литературы требует погруженности в нее, известной зараженности, посему книга, вводящая в какой-либо историко-литературный период, должна увлекать. Кроме того, литературоведение вступает со своим объектом не только в отношения научного анализа: «Слово литературной теории не разграничивается до конца, строго и четко, с поэтическим словом, со словом литературы»1. Спаянность подобного типа заряжает филологическое исследование особым эстетическим качеством, делает его интересным — в той же степени, в какой интересен и сам предмет его изучения.

Работая над учебником «История русской литературы XVIII века (1700–1750-е годы)», я и стремился по мере возможностей (как внутренних, связанных с моими научными и литературными ресурсами, так и внешних, обусловленных обстоятельствами создания книги) следовать этим критериям. Весьма важной при этом оказалась проблема адресата: кому предназначались создаваемые страницы, каким мыслился — и продолжает мыслиться сейчас — чаемый и автором, и его текстом читатель. В учебнике я сознательно и планомерно старался избегать сложных терминов и ученых построений; обращаясь к теоретическим основам современной теории литературы и учитывая новейшие исследовательские достижения как в теоретическом,

1  Михайлов А. В. Языки культуры. М., 1997. С. 20.

так и в историко-литературном аспектах (а это происходило постоянно), я всюду стремился выразить мысль словом, причастным скорее дышащей материи художественного текста, нежели суховатоплоскостным конструкциям научного дискурса. В результате учебник, как хочется надеяться, для своего понимания не требует специальной профессиональной подготовки — его читатель может обойтись без предварительного знакомства с терминологическим аппаратом какойлибо методологической парадигмы. Однако вовсе избежать интеллектуальных усилий и познавательного труда ему вряд ли удастся: я рассчитывал на наличие у читателей определенного общегуманитарного научно-культурного фундамента, на присутствие неких знаний — литературного, исторического, церковно-религиозного, философского порядков. Можно сказать, что среди предполагаемых адресатов книги студенты старших курсов, магистранты, аспиранты, филологи, специально не занимающиеся XVIII столетием, скорее преобладают (по замыслу автора) над вчерашними школьниками, только лишь переступившими университетский порог. Для самого первого и начального знакомства с литературной культурой XVIII в. можно рекомендовать учебную книгу Н. А. Гуськова «Русская лите-

ратура XVIII века», также созданную в стенах филологического фа-

культета Санкт-Петербургского государственного университета. Обобщая уже накопленные наукой достижения в области изучения

русской литературы XVIII столетия, «История русской литературы XVIII века (1700–1750-е годы)» одновременно с этим была задумана

иосуществлялась и как самостоятельная творческая работа; предложенные в ней концептуальные решения, характеристики писателей

иконкретный анализ (как художественных произведений, так и отдельных сторон литературной жизни) нередко являются результатом моих собственных филологических разысканий. Думаю, что в университетском преподавании истории литературы — а именно ее печатным эквивалентом и является этот учебник — нельзя обойтись без отчетливо выраженного исследовательского компонента.

Презентация истории литературы, если она — не скажу стремится, но хотя бы задумывается — о собственной научной ответственности и филологической основательности, в наше время должна соответствовать ряду обязательных условий. Важнейшими из них мне представлялись следующие.

Во-первых, изложение историко-литературного материала должно быть теоретически осознанным, т. е. нельзя избежать экспликации тех теоретико-методологических установок, которые положены в его основу. Читатель должен всегда понимать, в какой системе теорети-

4

ческих координат рассматриваются в каждом определенном случае реалии литературной жизни. Литературоведение по своей природе предполагает множественность решений, не отменяющих друг друга. И чтобы осознать подобный плюрализм, органично присущий филологической науке, нужно представить выбранную исследователем теоретико-методологическую платформу именно как избранную из многих возможных, ни в коем случае не как единственную. Кроме того, аналитическая характеристика литературного движения, особенно такого, которое взято в длительной хронологической протяженности (в нашем случае — более полувека), не должна, как мне представляется, опираться на единую методологию литературоведческого исследования, которая с неизбежностью подчиняет себе разнообразие литературного материала. Напротив, она должна исходить как раз из неповторимости этого материала, в соответствии с ним выбирая и меняя собственные методологические основы. Возникающий в связи с этим круг филологических вопросов рассматривается в первой главе учебника, но и в дальнейшем я не раз возвращаюсь к их обсуждению.

Во-вторых, анализ литературной жизни XVIII столетия может филологически состояться только при неукоснительном соблюдении двойной исторической перспективы. С одной стороны, словесное искусство того времени должно изучаться как определенный этап истории русской и европейской культуры — этап, отмеченный выразительными историческими особенностями, которые должны быть реконструированы в той степени, в какой это возможно, для чего требуется обращение к исторической поэтике (в ее понимании, восходящем к работам А. Н. Веселовского). С другой стороны, литературу XVIII в. следует увидеть сквозь призму позднейшей литературы (XIX и в особенности XX в.), которая XVIII столетием была непосредственно подготовлена, о чем мы забыть не можем (да и не должны). Такое двойное освещение позволяет осознать как неповторимость литературной культуры XVIII в., так и ее историческую продуктивность.

В-третьих, описание литературного движения в филологическом труде будет отвечать реальности литературной жизни лишь при том условии, что исследователь сумеет показать своему читателю многорегистровость историко-литературного процесса, несовпадение его частных сюжетов друг с другом, иногда даже их противоречивость и взаимоисключаемость. Литературная история развивается не линейно, а по спирали. В соответствии с развертыванием сюжета русской словесности XVIII столетия развертывается и сюжет этого учеб-

5

ника — и он движется по спирали. Изложение в нем отмечено многими и разными случаями нарушения хронологии, движением вспять, возвращением к уже рассматривавшимся проблемам. Такая композиция учебника — не результат небрежности, но осознанный выбор. В начале введения я приводил слова А. В. Михайлова о том, что литературоведческое слово оказывается в глубоком родстве со словом литературным; это касается и уровня композиции. Композиционные особенности «Истории русской литературы XVIII века (1700– 1750 е годы)» как бы дублируют — по принципу уподобления — то понимание структуры литературного процесса, которое в ней выражено прямо и непосредственно.

В-четвертых, неизбежен отказ от простых и логически завершенных формулировок литературоведческих понятий — неизбежен в том случае, если книга хочет сделаться университетским учебником, т. е. научным исследованием, полно отражающим как теоретические приоритеты, так и фактические достижения современной науки, а не превратиться в справочник, передающий минимальное число элементарных знаний. Дело в том, что базовые понятия литературоведения — именно понятия, причем «понятия движения» (А. В. Михайлов), не поддающиеся прямолинейным определениям. Точнее говоря, эти определения — возможные и легко создаваемые — мало кому нужны. Необходимы не дефиниции, а описания исторического развития того или другого термина. В особенности это относится к таким колоссальным по своему внутреннему объему понятиям, как, например, ода или барокко и классицизм. Попытки подобных исторических характеристик и предложены в учебнике. Нетрудно заметить, что я стремился избегать отчетливых определений, предлагая вместо этого многорегистровые описания исторической жизни того или иного литературного явления, в конечном счете позволяющие увидеть предмет в его противоречивой сложности. В случае же с барокко и классицизмом на протяжении нескольких глав называются и с различной степенью подробности­ рассматриваются их черты и свойства, относящиеся при этом к разным сферам литературной культуры, и лишь затем, в пятой главе, дается общая характеристика этих стилей эпохи.

Наконец, в-пятых, я отказываюсь от пересказов содержания литературных произведений, которые обычно встречаются в учебниках. Вместо этого в книге предлагается достаточно развернутый анализ как отдельных произведений, так и их фрагментов. Это, полагаю, не только познакомит читателя с поэтикой разных литературных жанров и поможет не забывать о том, что литература есть (прежде всего и

по преимуществу) искусство слова, но и позволит соединить обобщенные характеристики с исследованием конкретных текстов, благодаря чему литературная жизнь первой половины XVIII в. раскрывается и как макрокосм, и как микрокосм.

Представляемая ныне читателю книга посвящена истории русской литературы первой половины XVIII в. (от преобразований Петра I до деятельности М. В. Ломоносова) и является лишь первой частью работы, предполагающей описание истории русской литературы всего столетия, — замысла, реализация которого в задуманном масштабе вряд ли осуществима в пределах одного тома. Выбор именно М. В. Ломоносова в качестве рубежной фигуры для завершения первой части, как хочется надеяться, достаточно прояснен — сразу в нескольких местах: не только в посвященной его творчеству главе, но и в главе первой и в заключении.

Работая над учебником, я прежде всего опирался на мой (уже долголетний) опыт преподавания русской литературы XVIII в. в Санкт-Петербургском государственном университете. Поэтому вполне естественно, что в первую очередь я хочу обратить слова самой искренней благодарности к моим студентам (давним и недавним) — во время наших совместных размышлений о проблемах литературной истории XVIII столетия и формировались те представления о ней, которые изложены на нижеследующих страницах. От всего сердца благодарю и моих дорогих коллег — как по университету, так и по Академии наук, особенно тех из них, с которыми прямо обсуждались затрагиваемые здесь проблемы и тем более отдельные части книги; также хочу благодарно вспомнить моих учи- телейифилологическихнаставников —нынеужеусопших.Выражаю искреннюю признательность С. И. Богданову и С. И. Монахову, которые неизменно проявляли заинтересованность в этом труде и способствовали созданию для него благоприятных условий. Большую помощь безотказно оказывала мне — в наиболее напряженные моменты работы — О. В. Косенко, а советы и рекомендации В. С. Кизило и С. В. Друговейко-Должанской способствовали улучшению окончательного текста. И конечно же, с совершенно особым чувством благодарю мою жену Л. Л. Стречень, не только неизменно поддерживавшую меня в работе над этой книгой, но и настойчиво побуждавшую меня к ее продолжению.

Г л а в а 1

Русская литература XVIII в.: хронологические границы и проблема периодизации

§ 1. Периодизация истории русской литературы XVIII в. как филологическая проблема

I. XVIII век отличается бесспорной культурной целостностью — как в Европе, так и в России. «„XVIII век“ — сама по себе тема. Это не произвольно выбранный хронологический отрезок, это историософское понятие»1. Действительно, «осьмнадесятое столетие», как обозначали свое время живущие в нем русские люди, обладает свое­ образием, в целом совпадающим именно с его хронологическими границами: XVIII в. — резко очерченная эпоха, отграниченная как от прошлого, так и от будущего. Возможно, в истории русской культуры и самосознания она наиболее отчетливо выделяющееся как отдельный период столетие. Надо сказать, что и сами его современники — люди XVIII в. — ощущали его историческую особость: в первые десятилетия говорили о новизне наступающих времен, разительно непохожих на бывшие прежде; в конце же столетия — много и напрямую размышляли об итогах, о смысле произошедших перемен и об открывающихся благодаря им перспективам. И если ощущение начала, свойственное петровскому времени, во многом определялось происходящими тогда грандиозными преобразованиями, то пристальный интерес, скажем, А. Н. Радищева или Н. М. Карамзина к веку, современниками которого они были, объясняется в первую очередь их осознанием конца определенной исторической эпохи, которую они ограничивали ста годами, называя то «осьмна­ дцатым столетием», «безумным и мудрым» (А. Н. Радищев), то «осьмымнадесять веком» (Н. М. Карамзин). Осознание важности именно

1 XVIII век. Сб. 16: Итоги и проблемы изучения русской литературы XVIII века. Л., 1989. С. 4.

века как отдельного шага в исторической поступи человечества, как самого адекватного понятия для историософского членения времени

(а XVIII в. знал толк в историософии и умел ей заниматься) под-

держивалось и тем, что XVIII в. оказался первым веком в истории русского общества, который как век и осознавался; XVIII столетие русские, впервые за время сознательного своего существования, прожили в одном ритме с Западной Европой.

XVIII в. отмечен не только некоторым единством внешнего облика — мод, форм обращения, правил поведения и т. п. Хотя и это немаловажно; но, конечно, важнее другое — внутреннее единство, которое обнаруживается на самых глубоких уровнях национальной жизни: в принципах государственного устройства и социальной организованности (коллегиальная форма высшего звена государственного аппарата, действенность Табели о рангах и др.), в центральных направлениях внешней политики (отношения со Швецией, судьба польского наследства, восточный вопрос), в ведущих идеологических

идуховных идеях (например, Просвещение и масонство), в тех проблемах, что определяли интеллектуальную атмосферу эпохи.

Однако бросающееся в глаза единство целого столетия — единство относительное. При более глубоком знакомстве с его жизнью довольно быстро начинаешь различать скрытую за кажущимся единообразием внутреннюю многоликость, чувствовать отличия отдельных его периодов друг от друга. Оказывается, что разные поколения внутри этого одного столетия весьма по-разному смотрели на жизнь

ивыражали свое понимание происходящего в совсем особых формах. Это в полной мере относится и к словесности, что естественным образом подводит к проблеме хронологической периодизации словесной культуры XVIII в.

II.Большинство авторов и XIX, и XX столетий, дававших общую характеристику словесной культуры XVIII в., так или иначе обращались к данной проблеме. Бывали некоторые исключения — например, Л. В. Пумпянский в работе «К истории русского классицизма» (1923– 1924) этого вопроса едва ли касался вообще. Да и Г. А. Гуковский в «Русской литературе XVIII века» (1939), по существу, его избегал­  — во всяком случае, внешне четко структурированная периодизация в его классической книге скорее отсутствует (что вызывает целый ряд недоуменных вопросов — о месте в истории литературы А. Д. Кантемира, о пограничных литературных событиях, разделяющих периоды и т. д.). О периодизации почти не писал и третий их современник — П. Н. Берков, — даже и в концептуальных, обобщающих

своих трудах, выражающих его общие представления о своеобразии XVIII в.(«ОсобенностирусскоголитературногопроцессаXVIII века», 1968). Однако стоит помнить, что грандиозный опыт Л. В. Пумпянского — именно опыт, оставшийся незавершенным, своего рода черновой набросок. В блестящем учебнике Г. А. Гуковского, при всех умолчаниях и некоторых пробелах, хронологическое членение материала все же ощутимо, и чем глубже ты погружаешься в него, тем более. К тому же в других своих сочинениях (при всех их различиях2) он на связанные с периодизацией литературы XVIII в. темы неоднократно рассуждал, и его основные взгляды по этому поводу — в их временной переменчивости — в целом можно реконструировать.

Подавляющее число исследователей литературной истории XVIII в., стремясь дать ей адекватное филологическое описание, вопроса о ее периодизации не обходили, полагая его как существенным для систематизации материала, так и необходимым для ясности излагаемой концепции. Однако, открыв их работы, мы сразу же сталкиваемся с пестротой и даже разнобоем мнений. Так, старые ученые склонны были делить словесность XVIII в. либо исходя из крупнейших писательских имен («ломоносовский», «карамзинский» периоды, как делал В. Г. Белинский), либо по императорам (петровский, елизаветинский, екатерининский). В ХХ в., особенно начиная с его середины, проявляются уже новые подходы — членение историко­ - литературного материала начинает исходить из историософских представлений о ходе исторического процесса: в нем открываются внутренние закономерности развития (а не внешняя череда смен царствующих особ), на основе которых и выделяются отдельные этапы. Причем при их перенесении на эволюцию словесного искусства в той или иной степени учитывалась и его специфика — несмотря на все усилия официальной идеологии, уроки формалистов русская литературоведческая мысль середины прошлого столетия забыть не смогла, да и — при частых несогласиях с основными идеями опоязовцев — не захотела. Но предлагаемая и в это время периодизация оказывается весьма и весьма многообразной; почти каждый ученый предлагает читателям свой ее вариант3.

Так, Д. Д. Благой выделял три периода: 1) «Новое содержание в старых формах. На путях к классицизму (литература первых деся-

2 Творческий путь Г. А. Гуковского в его сложности в сравнительно недавнее время был рассмотрен в работах А. Л. Зорина, В. М. Живова, В. М. Марковича.

3 См. общий обзор данной проблемы: Стенник Ю. В. Проблема периодизации русской литературы XVIII в. // XVIII в. Сб. 16: Итоги и проблемы изучения русской литературы XVIII в. С. 17–31.

тилетий XVIII в.)»; 2) «Русский классицизм. Становление нацио-

нального литературного языка. Новая система стихосложения (литература 30–50 гг.)»; 3) «На пути от классицизма к сентиментализму и реализму. Сентиментализм. Зарождение критического реализма (литература последней трети века)»4.

Формальными основаниями периодизации тут становились: вопервых, тематико-идеологическое наполнение литературных текстов, т. е. их идейная структура, и, во-вторых, литературно-художественные методы (стили, как их можно назвать в другой терминологии) в их развитии. Г. П. Макогоненко, основываясь на истории философии и развитии русской общественной мысли, определявшейся в то время прежде всего воздействием западноевропейских доктрин, делит словесную культуру XVIII в. на две части, давая им весьма значимые определения: «Канун Просвещения», объединяющий время от начала петровских преобразований до конца 1760-х гг., и «Эпоха Просвещения» (последняя треть века)5. Два периода видит в литератур-

ной истории XVIII в. и И. З. Серман: первую и вторую половины сто-

летия, причем критерием для этого служит место литературы в общекультурном движении: вначале происходит ее постепенное вычленение как самостоятельного и специфического элемента культуры, с середины же века начинается ее выдвижение на первое место в социально-культурном движении, она становится, возможно, основным выразителем общественного мнения6. В хрестоматии, подготов- леннойВ. А. Западовым(«РусскаялитератураXVIII века.1700–1775», М., 1985) материал расположен в соответствии с четырьмя периодами: 1) литература Петровской эпохи; 2) литература 1730–1750-х гг.; 3) литература 1760-х — первой половины 1770-х гг.; 4) литература последней четверти XVIII в.

III. Разнообразие мнений очевидно, при этом каждое из них имеет достаточные обоснования и опирается на весомые аргументы. И это относится не только к периодизациям чисто историко-лите­ ратурным­ , но и к тем, которые строятся на языковой основе: для XVIII в. процессы, происходившие в языке, имели особое значение, их культурный статус был значительно выше, нежели, скажем, в XIX и ХХ вв. С одной стороны, в то время, как известно, проис-

4 Благой Д. Д. История русской литературы XVIII века. 3-е изд., перераб. М., 1955. С. 565–566.

5 Русская литература XVIII века / Сост. Г. П. Макогоненко. Л., 1970.

6 Серман И. З. Нерешенные вопросы истории русской литературы XVIII в. // Русская литература. 1973. № 1. С. 11–28.

Она предполагает выявление каких-то закономерностей исторического (применительно к словесности — историко-литературного) процесса, определение (или попытку такого определения) его движущих сил. И отказ от нее может привести (и приводит) к отрицанию качественных изменений, сопровождающих историю, к сомнению в многообразии исторического времени. Конечно, это происходит далеко не всегда, однако потенциально зерно антиисториз­ ма в подобном интеллектуальном поступке заложено. В результате временна я динамика культурной жизни перестает учитываться, само ее существование ставится под вопрос, если не отвергается вовсе. История литературы преобразуется в музей, в архивохранилище.

Кроме того, отказ от периодизации, непосредственно ведущей к линейному пониманию историко-литературного процесса и к нарративным способам его презентации, во многом диктуемый боязнью насилия над живой тканью литературной жизни, парадоксальным образом может обернуться еще бо льшими произвольностью и субъективизмом. Дело в том, что, раздумывая над возможностями периодизации, мы тем самым обращаемся к закономерностям развития интересующего нас периода и, так или иначе, пытаемся (естественно, с разной степенью соответствия) учитывать его особенности, вступая с ним в своеобразный диалог, совершающийся, по терминологии М. М. Бахтина, в большом времени. Хоть в каких то пределах, но это ограничивает наш волюнтаризм. Отрицая же периодизацию, мы (сознательно или бессознательно) отрицаем и определяемую этими закономерностями качественную многоликость исторического времени. Прошлое оборачивается синхронически организованным пространством. Размещая его элементы в некоей последовательности, мы исторической жизни этого пространства, имманентной по отношению к нам, естественно, не учитываем, так как ее просто на­ просто игнорируем. Возникающее изображение не передает реального процесса, но оказывается именно картиной, (вспомним вышеприведенное выражение В. М. Марковича) отражающей исключительно собственные представления субъекта, разговаривающего не с внеположным ему, другим, но способным к общению, историческим субъектом, а с самим собою.

Периодизация, казалось бы, достаточно частная проблема истории литературы, но, как видим, она неразрывно связана с самим ее существом. От того, как данная проблема будет решена, в немалой степени зависят общие параметры создаваемой истории литературы. Из всего сказанного, думаю, с ясностью следует, что отказ от пе-

14

риодизации таит в себе значительно бóльшие опасности, чем она сама.

Более того, внимательно вглядываясь в существующие ныне исторические классификации русской словесности XVIII в., можно за­ метить определенное их единство, проступающее сквозь всю их пестроту. Возможно, «единство» — здесь все же слишком отчетливое слово, но вот сближения — и немалые — между ними очевидны. Такие переклички свидетельствуют о том, что классификации действительно вступают в уже упоминавшийся творческий диалог со своим предметом, отзываются на его посылы и при всей произвольности обнаруживают свое ему соответствие, пусть и неполное. Это-то и показывает с особой отчетливостью, что они, вне зависимости от установок их создателей, опираются на материал, исходят из него и отражают его специфику. В них следует видеть не один факт историографии русской литературы XVIII в., но и след самой этой литературы, след, преломленный в научном слове филолога-класси­ фикатора.

§ 2. Место литературной культуры XVIII в. в истории русской литературы. Возможности макроисторической периодизации

I. Пожалуй, два подхода к периодизации литературной истории XVIII в. ощущаются особенно отчетливо. Первый можно определить как более глобальный. Он предполагает взгляд на литературное наследие XVIII в. в контексте всей истории русской литературы; это подход внешний, когда исследователю в первую очередь интересно место XVIII в. в развитии русской культуры в целом, его роль и значение в литературной эволюции. При таком ракурсе наблюдения литературная жизнь распадается, скорее всего, на два этапа, соответствующих двум половинам столетия (как это было в периодизациях Г. П. Макогоненко и И. З. Сермана, относящихся именно к данному типу). Начальный этап точнее всего может быть квалифицирован как завершение сложного и растянутого во времени перехода от традиционной средневековой словесности, какой была книжность Московской Руси ко второй трети XVII в., к литературе Нового времени. В понятиях и выражениях современной гуманитарной мысли данный период следовало бы обозначить как Раннее Новое

15

Время10. Он неразрывно связан с концом XVII столетия и при всех отличиях от него составляет с ним сложное целое, возможно дву­ единое, но трудно разложимое. Тут кстати вспомнить, что многие исследователи, обращавшиеся к этому времени, видели в нем если не историческое (реформы Петра I, конечно, отделяют в госу­ дарственно-политическом отношении начало XVIII в. от царства первых Романовых), то культурное, прежде всего литературное, двуединство11 — действительно, литература, из-за своей языковой природы всегда упорнее других искусств сопротивляющаяся модернизации (о чем пойдет речь во второй главе), в то время сохранила крайне тесные связи с предшествующими десятилетиями. В связи с этим верхняя хронологическая граница XVIII в. отодвигается почти на пятьдесят лет назад, к середине XVII столетия.

По существу, та же проблема возникает и применительно к за-

вершающему XVIII в. периоду, второй его половине — а где завер-

шается она? Очевидно, что 1801 г. не обрубает динамично протекавших в то время процессов, связанных, во-первых, с выдвижением литературы в центр общественной жизни (как полагал И. З. Серман), во-вторых,спостепеннымформированиемновоголитературногобыта (возникновение литературных кружков и журналов, появление литературной критики — пусть и в специфическом виде, коммерциализация литературной жизни и т. д.). Это созидание нового типа литературной культуры заканчивается, пожалуй, лишь в 1830-е гг., когда к тому же формируются новые языковые нормы и происходит окончательный распад риторической словесности, основанной на рефлективном традиционализме, т. е. на сознательной ориентации на традиции, на следовании образцам, на реализации в непосредственном словесном творчестве созданных при помощи дедуктивного рацио-

10Общую характеристику литературной жизни в этот хронологический отрезок, содержательную и полную по возможностям современной филологии см.: Сазонова Л. А. Литературная культура России. Раннее Новое время. М., 2006. Правда, она ограничивает данный период, по существу, второй половиной XVII в., в которой средневековая русская литература рассматривается вплоть до М. В. Ломоносова включительно, фактически не затрагивая Петровскую эпоху, тем более вторую четверть

XVIII в.

11Из относительно недавних обобщающих работ здесь показателен первый том четырехтомной «Истории русской литературы»; подготовленной ИРЛИ (Пушкинский Дом) РАН, где петровское время рассматривается в части, посвященной древнерусской литературе, как завершающий ее этап. См.: История русской литературы: в 4 т. Т. 1: Древнерусская литература. XVIII век / под ред. Д. С. Лихачева, Г. П. Макогоненко. Л., 1980. С. 408–445. Из классических работ можно назвать, напр.: Tschižewskij D. History of Rus-

sian Literature from the Eleventh Century to the End of the Baroch. S’Gravenhage, 1960.

нализма отвлеченных моделей, например жанра. Не следует ли дове­ сти нижнюю хронологическую границу XVIII в. именно до этого времени, до пушкинской эпохи?12 Тут уместно вспомнить, что пушкинское поколение оказалось пограничным как раз в сохранении живого литературного предания минувшего столетия. Для А. С. Пушки­ на, тем более для П. А. Вяземского или для М. А. Дмитриева авторы XVIII в. (речь идет, естественно, о второй его части) — старшие, но современники. Их литературная продукция в глазах пушкинского круга устарела, но вовсе не потеряла живого своего наполнения, не стала архаичным прошлым. И такое отношение свойственно первой четверти (а возможно, и первой трети) XIХ в. в целом, разделение литераторов на архаистов и новаторов, предложенное в 1920-е гг. Ю. Тыняновым, их отношение к XVIII в. в том смысле, который здесь подразумевается, не затрагивало — оно оставалось общим. И архаисты, полагавшие, что дальнейшее литературное движение должно исходить из наследия XVIII столетия, и новаторы, призывавшие к обновлениюиперестройкам,ощущалинепосредственноеприсутствие этого наследия в современном им культурном движении (достаточно вспомнить В. А. Жуковского и тем более К. Н. Батюшкова). А вот для людей 1840-х гг., для В. Г. Белинского, А. И. Герцена, для М. Ю. Лер-

монтова оно уже безнадежно устаревшее прошлое, не имеющее­ никакого насущного значения для литературной жизни. Культурного предания о минувшем времени они не сохранили,XVIII в. для них — предмет исторического лишь внимания и отстраненного изучения (без всякой попытки вникнуть в его логику, дух, манеру)13.

II. Итак, при глобальном, макроскопическом подходе к литературе XVIII в. назвать ее так — литературой XVIII в. — можно лишь

12Например, Г. П. Макогоненко в чрезвычайно характерной для него книге «От Фонвизина до Пушкина» (Л., 1969), анализируя как раз второй из выделяемых им самим периодов истории русской литературы XVIII в. — его вторую половину, правда, видя ее не

вракурсе идеологии («Эпоха Просвещения»), а в ракурсе художественного метода (зарождение реализма), неизбежно вышел за хронологические пределы XVIII в. в первую треть XIX.

13Об этом как-то говорил — имея в виду судьбу литературного наследия А. Н. Радищева — В. Э. Вацуро на одном из заседаний сектора (в то время — группы) по изучению литературы XVIII в. Пушкинского Дома. Не могу не вспомнить в этой связи его имя — ученого не просто глубоко и остро исследовавшего, среди прочего, те или иные стороны литературного процесса рубежа XVIII–XIX вв., но, главное, с подлинным уважительным пониманием относившегося к той эпохе и тонко чувствовавшего ее. Если же обратиться к высказанным им мыслям, то они применимы к репутации не одного Радищева, но и к его современникам — как старшим, так и младшим.