ИРЛ 18 век

Получается, что участь праведного человека в конце концов счастливее видимого торжества грешников. Почему так происходит, в целом понятно: контекст Священного Писания, фрагменты которого (псалмы) и являются источниками парафрастических од, делает конечную победу добра очевидной; и все же остается некоторая недосказанность, которая увеличивает семантические потенциалы этих од, делая их смыслы не вполне договоренными, а следовательно — динамичными, живыми в своей неопределенности. Не отменяя при этом их прозрачности.

Идея торжества добра значительно усиливается и заключающими раздел духовных од стихотворениями — «Утренним…» и «Вечерним размышлением…». К ним примыкает и «Ода, выбранная из Иова», парафрастическая по своей природе, но в отличие от переложений псалмов переносящая акцент с человеческой души на устройство Вселенной. В этих трех одах Ломоносов поэтически выражает самые общие свои представления о мироздании. Здесь его теодицея приобретает иной характер — от наиболее простой своей формы, связанной с несокрушимой верой в будущее торжество добра, она движется к теодицее «эстетико-космологической» (С. С. Аверинцев), утверждающей, «что все частные недостатки космоса, запланированные художническим расчетом Бога, усиливают совершенство целого. Это уже не столько теодицея, сколько космодицея»140. Именно «космодицея» как раз в начале XVIII столетия и нашла наиболее отчетливое выражение, притом свой самый совершенный вид она обрела под пером Г.-Ф. Лейбница («Опыты Теодицеи о благости Божией, свободе человека и первопричине зла», 1710), одного из наиболее повлиявших (хотя скорее и опосредованно) на Ломоносова и старших его современников.

Нельзя сказать, чтобы Вселенная как макрокосм (а именно ей посвящены три интересующие нас сейчас духовные оды, в совокупности и формирующие второй полюс ломоносовской духовной поэзии) вовсе была бы лишена противоречий и неясности. Отнюдь, многое в ней вызывает недоумение, вполне созвучное беспокойству псалмических парафразисов о всеобщности зла. Своего рода аналогом этого зла людского сообщества становится (в масштабах всего мироздания) его непонятность, предельная затрудненность постижения его законов — затрудненность столь значительная, что невольно вообще возникает сомнение в возможности понимания универсума, чему и посвящено знаменитое «Вечернее размышление о Божием

140  Аверинцев С. С. Теодицея. С. 429–430.

величестве при случае великого северного сияния». Но в той же самой мере, в какой несправедливости человеческой жизни не означают господства в ней зла, и во Вселенной непостижимые явления не суть свидетельства ее хаотичности; Вселенная гармонична и совершенна полной соразмерностью всех своих элементов — и пречудным устроением каждого из них. Ви дение этого и наполняет духовные оды Ломоносова эмоциональной энергией любви и благодарности Творцу, которые оборачиваются полным оправданием Божественного промысла о творении и, следовательно, глубоким и смиренным восторгом — восторгом перед тем «невероятным подарком» (В. Ходасевич) Бога человеку, каким начинает восприниматься жизнь — как жизнь отдельного человека, так и жизнь Вселенной. Совсем особый, этот восторг тем не менее абсолютно созвучен восторженному парению ломоносовских торжественных од.

* * *

Значение Ломоносова в истории русской литературы — всей, а не одного лишь XVIII столетия — огромно и далеко не всегда ясно сознаваемо; переоценить его очень трудно, если возможно вообще: «российский Пиндар» действительно внес в развитие русского самосознания при его отражении в слове колоссальный вклад. Он подвел своеобразные итоги обширного и насыщенного множеством культурных событий периода российской жизни, определив одновременно с этим дальнейшие пути русского духа и, следовательно, литературы. Это и определяет место Ломоносова в истории русского слова. Своеобразие и особость этого места заключаются в возможности двоякой историософской интерпретации: с одной стороны, Ломоносов завершает собою первый (и в чем-то определяющий) этап пере- ходногопериода(втораяполовинаXVII —перваяполовинаXVIII в. — от Симеона Полоцкого до Ломоносова), во время которого русская культура, испробовав различные возможные варианты, сделала свой выбор касательно путей европеизации и, бесповоротно следуя ему, окончательно европеизировалась. С другой же стороны, ломоносовское наследие плотно вписано в литературное развитие середины XVIII в., оно связано с деятельностью его современников (прежде всего Тредиаковского и Сумарокова, но не только с ними) неразрывными узами. Подобная двойственность возможного взгляда на Ломоносова связана не только с принципиальной альтернативностью любой историко-литературной периодизации — она имеет прямое отношение и непосредственно к Ломоносову: его творчество на-

столько многообразно и емко, что не укладывается в одни рамки, слишком многое остается за их пределами и посему требует совсем иного осмысления.

Пожалуй, наиболее важно то, что в поэзии Ломоносова с предельной ответственностью и убедительностью выразился ответ русской культуры тому ей вызову, каким стали культурные мероприятия Петра I. В самом общем, приблизительном и неточном виде, но можно все-таки сказать, что вместо противопоставления национального (причем национальной признавалось и трансплантированная в московскую почву украинская барочная культура) и европейского как двух несоединимых начал предлагается другая модель диалога с Западом — европеизация при сохранении верности неким глубинным национальным традициям. Не выбор «русский или европеец», но снимающее данную оппозицию решение — русский европеец, т. е. человек европейской культуры, но не утративший внутренних связей с магистральными токами отечественного сознания. Для Ломоносова эти последние проявляются прежде всего в церковнославянском (славенском) языковом наследии, чуткая верность которому и определяет в конечном счете его языковую позицию и речевой облик. Благодаря этому поэзия Ломоносова, представляя собою блестящий опыт овладения художественным языком западноевропейской гуманистической и постгуманистической141 словесности (возможно, благодаря органическому усвоению античности как собственного первоначала и определяющего культурные ориентиры истока), если и не парадоксальным, то уж во всяком случае диалектически противоречивым образом оказывается одновременно и продолжением важнейших национальных начал. Поэтическое же совершенство его художественного мира наделяет последний убедительностью предельной силы.

С «русским европейцем» связаны многие — если не основные — достижения русской словесности XIX–XX вв., понимаемой при этом в самом широком смысле. Даже если ограничиваться собственно

141  Под гуманистической словесностью здесь понимается, разумеется, не словесное искусство, проникнутое гуманными идеями, а словесность эпохи гуманизма, т. е. XV– XVI вв. (нередко ее обозначают как литературу эпохи Возрождения, однако понятие гуманизма представляется и более точным, и менее ограниченным географическими рубежами). Постгуманистическая же словесность — словесное творчество барокко и классицизма. Со всеми этими — хронологически достаточно протяженными — периодами европейской литературы Ломоносов был тесно связан: барокко и классицизм составляли непосредственный литературный контекст его поэзии, к гуманизму он отчетливым образом тяготел — недаром исследователи (Д. К. Мотольская, Г. А. Гуковский, Г. П. Макогоненко и др.) отмечали возрожденческие черты его писательского облика.

литературой, то простой перечень самых значимых имен — от Н. М. Карамзина до И. А. Бродского — примет весьма внушительный вид. Никак не стремясь к полноте перечисления, напомню только, что к данному культурному типу принадлежат главные фигуры истории русской литературы — А. С. Пушкин, Н. В. Гоголь, Ф. М. Достоевский, Л. Н. Толстой, А. П. Чехов, А. А. Блок… У истоков же этого явления оказывается одическая поэзия М. В. Ломоносова, что и обусловливает как ее центральное положение в ломоносовском словесном мире, так и воздействие на дальнейшие судьбы русской мысли и слова.

Литература

Ломоносов М. В. Сочинения: в 8 т. СПб.; М.; Л., 1891–1948. Ломоносов М. В. Полн. собр. соч.: в 11 т. М.; Л., 1950–1983.

Алексеева Н. Ю. Ломоносов // Словарь русских писателей XVIII века. Вып.2:

К — П. СПб., 1999. С. 212–226.

Западов А. В. Отец русской поэзии. О творчестве Ломоносова. М., 1961. Морозов А. А. Ломоносов. М., 1961 (серия ЖЗЛ).

Пумпянский Л. В. Классическая традиция. М., 2000. Серман И. З. Поэтический стиль Ломоносова. Л., 1966.

Заключение

М. В. Ломоносов завершает собою важнейший этап русской литературной истории; он — ее рубеж и главная веха. Как говорилось в главе 8, именно Ломоносов определил — на столетия — магистральный сюжет русской литературы: своим творчеством, почти сразу же получившим статус классического образца, он в известной мере закрыл для русской словесности иные, альтернативные его художественному миру пути. Конечно, эти другие направления развития литературного слова не были Ломоносовым уничтожены, однако они приобрели отчетливый привкус маргинальности. И понадобилось много времени, прежде чем культура, обратившись к достижениям предшественников Ломоносова и его старших современников, сумела вновь оценить иные пути и осознать их перспективность — хотя бы в качестве не использованного еще эстетического ресурса. Как ни странно, главный литературный противник Ломоносова — А. П. Сумароков, при всем разительном несходстве, в главном был его последователем: он принял ломоносовские открытия и в области стиха, и в области поэтического стиля — принял, не желая этого факта признавать. И, полагаю, при всем крайнем в своей раздражительной ревности неприятии Ломоносова Сумароков все же осознавал и его масштаб, и его влияние, в том числе — на себя самого.

Вместе с тем это влияние нисколько не лишало Сумарокова оригинальности: он был литератором с резко очерченным лицом, непохожим на других1. Его отличия от Ломоносова и тем более Тредиаковского очевидны — они обусловлены не только разной направленностью их дарований, но и историко-культурной обстановкой. Современник и оппонент как Ломоносова, так и Тредиаковского,

1  Об А. П. Сумарокове как поэтической личности см.: Гуськов Н. А. 1) А. П. Сумароков: Личность. Эстетические взгляды. СПб., 2009; 2) А. П. Сумароков: Биография. Формирование литературной позиции. СПб., 2009.

Сумароков явил собою исторически новый для России культурный тип, так что многими своими сторонами он ближе ко второй половине столетия, нежели к первой. Именно поэтому в моем аналитическом описании истории русской литературы первой половины

XVIII в. я остановился перед ним, видя завершение того периода куль-

турного движения, которому посвящена эта книга, в Ломоносове. В первых трех параграфах главы 1 с достаточной подробностью рассматривалась проблема периодизации литературной жизни XVIII столетия. В частности, там говорилось о том, что в основу описания истории русской литературы этого времени мною будет положена трехчастная ее периодизация, выбранная по целому ряду причин, представляющихся существенно важными. Однако предлагаемая сейчас концептуальная характеристика истории русской словесности первой половины XVIII в. с такой периодизацией не совпадает: книга заканчивается как бы посередине периода, который был мною обозначен как середина века (середина 1730-х — конец 1760-х гг.). Это не случайность и не результат забывчивости. Таким (возможно, не лишенным внешней парадоксальности) образом я хотел лишний раз указать на разнонаправленность, многообразие и диалектическую противоречивость литературного движения, которое нельзя адекватно описать при помощи схематических построений и линейных моделей — даже наиболее совершенных. Только соединением различных подходов, совмещением отличающихся друг от друга ракурсов ви дения исторического развития в его культурном регистре возможно передать эту нередко ускользающую от научных характеристик сложность, которую я всеми доступными способами стремился сохранить на страницах книги, закрываемой сейчас чита-

телем.