ИРЛ 18 век

В момент раскола обе ветви словесной культуры отличались не только разными ареалами; еще существеннее было различие их основ, тех традиций, на которые они опирались. Как уже говорилось выше, элитарная литература была литературой европеизированной, демократическая — национально-традиционной. Однако почти сразу же началась экспансия первой в последнюю: высокая литература активно стала проникать в низовую словесность, определяя словесное воплощение многих тем, что особенно заметно на примере темы любовной (повести, поэзия). Постепенно массовая литература европеизируется, и, отдаляясь от национальных традиций, становится упрощением и примитивизированным вариантом литературы высокой — вариантом, лишенным интеллектуализма, серьезности и художественного экспериментаторства и предназначенного в первую очередь для развлечения. Массовая и элитарная литературы в результате приобретают одну природу. Те явления демократической словесности, которые сохранили верность национальным началам, выходят из литературной культуры, становятся маргинальными.

Эта ситуация стала определяться в середине XVIII столетия, когда возникает массовая беллетристика. В первые же десятилетия взаимоотношения массовой и высокой литератур строились на других основаниях. С этой точки зрения Петровская эпоха «принципиально гетерогенна»17. Однако между ее частями шел, как видим, напряженный диалог, четко направленный в стороны приобщения демократической литературы к европейскому художественному опыту.

V. В главах 1 и 2 уже отмечалось, что культурные реформы Петра были направлены на прямое и быстрое усвоение технологического и культурного опыта развитых западноевропейских стран, благодаря чему Россия превращалась в европейскую державу, становилась такой же, как и другие страны Запада. О таком чаемом уравнении с Европой говорят, например, повести Петровской эпохи: «Гистория о российском матросе Василии Кориотском...», «История о Александре, российском дворянине», «История о российском купце Иоанне». Их герои — российские «матросы», «купцы», кавалеры — совершенно свободно действуют среди своих европейских собратьев, ничем от них не отличаясь, они — родом из «российских европий», как обозначил свою родину неизвестный автор «Гистории о... Васи-

17 Николаев С. И. Литературная культура Петровской эпохи. С. 7.

лии Кориотском...» И это были не праздные и отвлеченные от действительности мечтания: Петр всерьез взялся за данную задачу. Большая роль в ее решении отводилась искусству — и оно должно стать европейским.

Что следует для этого предпринять? Ответ приходил сам собой: надо идти тем же путем, как при военных реформах, создании флота, устроении науки, т. е. пригласить западных специалистов, которые организуют нужное и одновременно подготовят себе замену, обучая смышленых русских людей. Так и сделали: новую столицу строят приехавшие архитекторы, на ассамблеях начинают играть заезжие музыканты; импортируется живопись, украшающая дворцы Петра и вельмож, скульптура, например статуи античных богов, ставшие важнейшей приметой Летнего сада. Без участия иностранцев не обходились и фейерверки — столь яркая примета придворной жизни первой половины столетия. То же самое обнаруживается и в литературной политике: иностранцам отводится в создании новой европеизированной словесной культуры весьма важная роль. Пожалуй, нагляднее всего это видно при обращении к театральной жизни: задумав завести в Москве публичный театр, Петр поручает это Посольскому приказу, который приглашает (как говорилось в предыдущей главе) из Данцига Иоганна Христиана Кунста с его небольшой труппой. После смерти Кунста во главе театра оказывается тоже иностранец — Отто Фурст. И московской школой гуманитарного профиля, как уже отмечалось, также руководили немцы — Э. Глюк и И.-В. Паузе.

Подобная позиция может показаться несколько странной; понятно, что живописи, музыке или архитектуре легко можно обучиться у иностранцев — материал этих искусств интернационален по своей природе. Но с литературой дело обстоит совершенно иначе, она самое национальное из искусств. Однако петровское время помехой это не считало. Не только руководство школой либо театром, составление проектов и описаний фейерверков и иллюминаций поручалось иностранным авторам. Их привлекали и для решения чисто литературных задач, например для создания жанра торжественной оды. В этом отношении особенно интересна яркая фигура Готлиба- Вильгельма-Фридриха Юнкера (1703–1746)18. Выученик Лейпцигского университета, активный и признанный участник саксонской

18 См.: Алексеева Н. Ю. 1) Петербургский немецкий поэт Г. В. Фр. Юнкер // XVIII век. Сб. 22. СПб., 2002. С. 8–28; 2) Русская ода. Развитие одической формы в XVII–XVIII ве- ках. СПб., 2005. С. 91–113. Ниже излагаются ее наблюдения и идеи.

литературной жизни конца 1720-х гг., он появился в Петербурге осенью 1731 г. и быстро нашел поддержку у И.-Д. Шумахера, значение которого в делах Петербургской Академии наук было достаточно велико. Юнкер, будучи привлечен к организации фейерверков и иллюминаций, сумел придать им утраченные в конце 1720-х гг. блеск

ивеликолепие. В описание этих празднеств он начинает включать обширные стихотворные тексты, которые начиная с 1733 г. делит на строфы, приближая к строфической форме. Они вызвали одобрение никак не меньшее, чем достижения по части фейерверков. «Внутри Академии наук Юнкера ценили не только как прекрасного инвентатора, готового „взяться — по словам Миллера — за все“, прежде всего за подготовку в короткий срок проектов и описаний иллюминаций, но и как поэта. По свидетельству Миллера, Юнкером а Петербурге было написано множество стихотворений на самые разные случаи»19. Причем очень важно, что его поэтическое творчество знакомило с последними достижениями европейского поэтического движения и с новыми актуальными литературными проблемами, с тем, что находилось в центре поэтических поисков 1720-х гг., а не где-то в стороне, на обочине.

Особую ценность представляют семь Юнкеровых од, написанных в 1732–1737 гг. В них он «заложил основу русской одической топики, которая затем разрабатывалась сменившим его в роли придворного поэта Штелином. Перенесенная на русскую почву Ломоносовым

иочищенная его гением, она осталась в русской политической поэзии и публицистике»20. Получается, что немецкие петербургские поэты — прежде всего Юнкер и в гораздо меньшей степени Я. Штелин21 — действительно внесли существенный вклад в становление новой, европеизированной русской литературы в лице одного из ведущих ее жанров — торжественной оды22.

19Алексеева Н. Ю. Русская ода. Развитие одической формы в XVII–XVIII веках.

С. 107.

20Алексеева Н. Ю. Юнкер // Русско-европейские литературные связи. XVIII век. СПб.,

2008. С. 256.

21 Якоб Штелин (1709–1785) — ученый, писатель, общественный деятель. Окончил Лейпцигский университет, с 1735 г. — в Петербурге. Его деятельность была очень разносторонней, он проявил себя во многих сферах общественной и культурной жизни, в том числе выступал и как поэт. См. о нем: Малиновский К. В. Штелин // Три века СанктПетербурга. Т. 1: Осьмнадцатое столетие. СПб., 2001. Кн. 2. С. 541–542.

22 Проблема немецкой поэзии в Петербурге во второй четверти XVIII в. и ее влияние на русскую литературу была поставлена Л. В. Пумпянским. См.: Пумпянский Л. В. Тредиаковский и немецкая школа разума // Западный сборник. М.; Л., 1937; Ломоносов и немецкая школа разума // XVIII век. Сб. 14. Л., 1983. С. 3–44.

Сыграли определенную роль иностранные авторы и в реформе русского стиха — и в зарождении самой идеи, и в определении направления реформы. Как известно, пастору Эрнсту Глюку принадлежали попытки создания русских силлабо-тонических стихов; его преемник Иоганн Вернер Паузе продолжил его версификационные опыты: стараясь перенести немецкий стих на русскую почву, он переводил лютеранские духовные тексты, а также сочинял оригинальные стихи различного содержания23. Конечно, не следует пре­ увеличивать значение данных опытов24: реформа стиха была осуществлена не благодаря им. Впрочем, и забывать о них вовсе тоже не следует. Оба эти автора, конечно, не были прирожденными поэтами. По словам В. Н. Перетца, открывшего их поэтическое наследие для серьезной филологической науки, «поэзия и стихотворство вовсе не были их призванием: к стихотворным переводам с немецкого они обратились как к наиболее удачному средству заинтересовать русских и привлечь их в свое исповедание»25, но тем не менее в этой области они достигли немалых успехов: был расширен строфический репертуар русской поэзии, предпринята попытка применить некоторые принципы силлабо-тоники к русскому стиху, созданы панегирические стихотворные тексты. «...Новаторской, — по справедливому замечанию С. И. Николаева, — была попытка создания в России протестантской религиозной поэзии»26. Так что вклад их в русскую словесную культуру был достаточно весом, хотя и остался невостребованным.

Говоря о роли поэтического творчества русских немцев в реформе стиха, стоит обратить внимание, что на реформаторские планы В. К. Тредиаковского оно — в первую очередь в лице Юнкера — оказало определенное воздействие. Перевод его од и послужил русскому

23 См.: Николаев С. И. Поэзия. Глава I // История русской переводной художественной литературы. Древняя Русь. XVIII век. Т. 2: Драматургия. Поэзия. СПб., 1996. С. 98–100; Алексеева Н. Ю. Паузе // Русско-европейские литературные связи. XVIII век. С. 164– 165.

24 Подобное преувеличение было свойственно, в частности, В. Н. Перетцу, впервые обратившему внимание на стиховые эксперименты Глюка и Паузе, в последующее время Б. Унбегауну. См., напр.: Перетц В. Н. Историко-литературные исследования и ма-

териалы. СПб., 1902. Т. 3.

25Там же. С. 71.

26Николаев С. И. Поэзия. Глава 1. С. 98. Надо, кстати, заметить, что в развитии

русской религиозной литературы XVIII в. определенное воздействие пиетизма достаточно ощутимо. Об этом, в частности, говорят творческие поиски Симона Тодорского и Тихона Задонского, датируемые серединой и третьей четвертью столетия. Данная проблема рассматривалась и в ряде статей Д. Чижевским.

поэту толчком для замысла реформы, и дал ему пищу для размышлений о ее природе и направленности. Но при всех прозрениях, удачах и влиянии иностранные авторы не могли собственными силами создавать новую русскую литературу (как европейские архитекторы строили Петербург первой половины столетия). Юнкер никак не мог сравняться с Трезини и Растрелли; и дело тут не в таланте, дарованиями его Бог не обидел, и уж Трезини он, во всяком случае, не уступал. Мешал материал — русское слово: полностью иноязычному автору (даже если, как Глюк или Паузе, он владел русским языком) оно не давалось. Недаром одическое творчество Юнкера входило в русскуюкультуру в переводах, прежде всего —В. К. Тредиаковского. Сочиняя же по-немецки, невозможно было реформировать русскую литературу.

§ 2. Смешение разнородных элементов как конститутивная черта литературной культуры начала XVIII в. Язык и литературный стиль

I. Использовать иностранных авторов для того, чтобы придать русской словесности европейский характер, было, по существу, невозможно; на этом пути могли быть достигнуты разве что частные успехи. Необходимо было другое — русские авторы должны были начать писать как европейцы. Но сразу это, естественно, получиться не могло, этот процесс оказался долгим — он и не мог быть другим.

Первым результатом соприкосновения русской словесности с культурными замыслами Петра Великого стала не мгновенная перестройка в духе послушания и не продуманный ответ, а растерянность. Литературная культура (как и всё в стране) начала меняться, но в результате начала блуждать и кидаться из стороны в сторону; она не потеряла дорогу и видела цель, но как добраться до нее, не знала. В результате и возникает главная особенность литературы петровского времени — хаотичное смешение старого с новым. Оно обнаруживается в разных регистрах литературной и, шире, словесной культуры, пронизывает речевую деятельность, являясь свидетельством своеобразной целостности интересующего нас периода, взаимоотражения основных его сторон: единая тенденция определяет их существование. Здесь мы сталкиваемся с одним из парадоксов, ко-

торыми богата литературная жизнь: беспорядок и разнобой оказываются выражением какого-то глубинного порядка и внутренних соответствий. Впрочем, это даже не парадокс в чистом виде, а диалектическое противоречие.

Может быть, наиболее броским является наличие данного смешения старого с новым в языковой ситуации. Как известно, Петр уделял проблеме языка самое пристальное внимание; хорошо известны факты непосредственного его вмешательства в речевую деятельность подданных, вроде прямых указаний, даваемых переводчикам. «Новая культура должна была создать для себя новый язык, отличный от традиционного»27, — писал по этому поводу В. М. Живов. Однако создание такого нового языка оказалось делом чрезвычайной трудности. Сам Петр, насколько можно судить по отрывистым его замечаниям, как правило, чаще выражающим недовольство, нежели удовлетворение, а также по стилю его собственных сочинений, полагал, что дело решается двумя взаимосвязанными способами: во-первых, надо активно заимствовать европейские слова; эпистолярный стиль самого Петра изобилует заимствованиями и носит характер, близкий к макароническому. Во-вторых, писать надо «простым языком», выразительно, в частности, его распоряжение Федору Поликарпову, одному из ведущих переводчиков 1700-х гг., переводить «Географию Генеральную» Б. Варения, используя прежде всего «Посольского Приказу слова». Но рецепты эти были, увы, явно недостаточны. «Простой язык» лишь казался новым по сравнению с прежним доминирующим в письменности церковнославянским; в действительности он представлял одну из его модификаций. «Тексты, которые сами авторы называют „простыми“, представляют собою значительно упрощенный церковнославянский язык»28, что обусловливается разнообразными и влиятельными причинами. Обильные же заимствования не только не приближают строй русской речи к новым западноевропейским языкам, но, напротив, резко подчеркивают его неупорядоченность.

II. Как раз благодаря именно обилию варваризмов литературный язык тех лет и демонстрировал случайность и произвол при соединении слов; развертывание текста на синтагматическом уровне было совершенно оторвано от парадигматических связей используемых

27Живов В. М. Язык и культура в России XVIII века. М., 1996. С. 73.

28Алексеев А. А. Русский литературный язык // Три века Санкт-Петербурга. Т. 1:

Осьмнадцатое столетие. Кн. 2. С. 268.

слов, в результате чего возникала настоящая стилистическая какофония. Ее примеры легко обнаруживаются в произведениях самых разных жанров.

Обратившись к ораторской прозе — одному из самых важных регистров словесной культуры петровского времени, увидим в их стиле — по-старому, но не устаревшему наблюдению К. С. Аксакова — «смесь церковнославянского языка, простонародных и тривиальных слов, тривиальных выражений и оборотов русских и слов иностранных»(«Ломоносоввисториирусскойлитературыиязыка»)29. Многочисленные подтверждения этому легко обнаружить, например, у Феофана Прокоповича: «...тот красоту тела описует, хотя прямая харя, тот вводит рода древность из-за тысячи лет, хотя был харчевник или пирожник. Между тем от зеркала не отступит и делает экзер­ цию...»30. «Экзерция» и «прямая харя» соседствуют тут без всякого порядка и задуманной цели. Такое же случайное сцепление варваризмов и церковнославянской книжной традиции находил Аксаков

ив проповедях Гавриила Бужинского: «Господь разрушил ада, брань сотворил, освободил от века держимых, также совершивши тридневную баталию преславно воскресе от гроба»31. Слово «баталия» применительно к Воскресению Христову в начале XVIII в., особенно в контексте церковнославянской языковой стихии, определяющей в целом проповедь, звучало чрезвычайно резко.

От ораторской прозы в стилистическом отношении не отличается

идраматургия; ее язык отмечен «крайней пестротой и неупоря­ доченностью»32. Так, в пьесе Ф. Журовского «Слава печальная» (1725), представляющей собой инсценированный посмертный панегирик Петру Великому, один из персонажей, Мужество, следующим образом говорит о почившем императоре:

С тобою, мой, ах, Петре, всегда подвизалась, Против неприятелей крепко ополчалась, Скрушили, стерли врагов, яко лвы свирепы, получихом, Петре мой, виктории лепы,

Мужественно стояще за веру Христову и отечества быти, весть приноша нову,

29Цит по: Виноградов В. В. Очерки по истории русского литературного языка XVII– XVIII вв. М., 1938. С. 76–77.

30Там же. С. 77.

31Цит. по: Алексеев А. А. Русский литературный язык. С. 268.

32Винокур Г. О. Русский литературный язык в первой половине XVIII века // История

русской литературы. М., Л., 1941. Т. 3. С. 61.

Годен авдиенцие в полате небесной, имей веру, Вечность, мне доброте нелестной33.

Несильно разнятся от слов Мужества и реплики других «героев» — Премудрости, Вечности, Благочестия и т. п. «Вечное блаженство», «идти с миром», «беда люта наста», «аспиди василиски» перебиваются в них выражениями «довольно имех аз в нем (в Петре. — П. Б.) мудрости квартеру», «сопротивные баржи», «на войском багажи», «сатисфакции сердце вечно есть готово».

Совершенно случайно (без оглядки на происхождение, коннотативные оттенки значений и стилистическую окраску) связываются слова и в повествовательной прозе. В «Гистории о российском матросе Василии Кориотском...» среди многих других приключений герой оказывается на пиратском острове. Он «пошел... стежкою в темной лес тридцать верст к великому буераку. Виде великой, огромной двор, поприща на три, весь кругом стоящим тыном огорожен». Встретившись с разбойниками, он «ответствовал им»: «Аз есмь сего острова разбойник, един разбивал плавающих по морю». Те согласились принять Василия в товарищи. Как раз в этот момент к ним «прибежал от моря есаул их команды и объявил: „Господин атаман, изволь командовать партию молодцов на море, понеже по морю едут галеры купецкие с товары“. Слышав то, атаман закричал: „Во фрунт!“»34. Привычная для нарративной стилистики жанра повести языковая фактура разрушается такими выражениями, как «господин атаман», «командировать партию», «во фрунт» и др. Соединение трудносочетаемого возникает и в любовных сценах, столь обильных в повестях петровского времени. Так, одна из героинь «Гистории об Александре, российском дворянине» Элеонора, переходя (очевидно, из-за силы переживаний) с прозы на стихи, так говорит о своих чувствах:

О льстивый язык! по что мя в болезни смущаешь? знаю, что не из фундамента сердца рыдаешь!35

Как видим, в отношении языкового беспорядка повести ничем не отличаются от ораторской прозы или драматургии. Всюду видим одно: случайность словоупотребления, являющуюся следстви-

33Ранняя русская драматургия (XVII — первая половина XVIII в.). Пьесы школьных театров Москвы. М., 1974. С. 306.

34Русские повести XVII–XVIII вв. С. 111–112.

35Там же. С. 140.

ем бессистемности, «безъязычия». Стиля петровская литература не знала.

III. Подобный стилистический разнобой обнаруживается и в поэзии. Правда, в ней он ощутим не в такой степени, как в ораторской прозе или драматургии. Так, например, в панегирическом канте «Кто идет с войском, лаврами венчанный...» в целом доминирует книжная лексика, ориентированная на поспешно усваиваемую западную панегирическую традицию. Текст изобилует античными реминисценциями мифологического порядка: «Марсово лице», «Яко Феб», «Аквилон свои укрочает бури», «Возвратилися Сатурновы веки», «Радостна Церес ралом нивы пашет». Но одновременно в нем встречаются вполне традиционные речевые обороты и стилистические формулы:

Аки полудень сияет полунощь, Светлая, что день, нощь.

Кто бы когда так явился нам красно...

Или:

Здравие с миром живет безопасно, Вера и правда ликуют согласно36 —

Они, правда, не диссонируют с европеизирующим стилистическим движением; этот кант, написанный после заключения Ништадского мира, относится к тем произведениям петровского времени, где «обозначаются признаки образно-идеологического приспособления русского литературного языка к художественной системе западноевропейского словесного выражения»37. То же самое обнаруживается и в других сочинениях этого типа — панегирических кантах «Виват, фундатор, в суде оратор», «Возрыдает днесь прегорко, Петрополе святый» и т. п.

Любовные стихотворения на фоне других жанров также отмечены некоторой стилистической ровностью (естественно, весьма и весьма относительной). «Европейское влияние в языке любовной литературы (речь идет прежде всего о поэзии. — П. Б.)... отразилось не только в усвоении терминов, выражений и оборотов речи,

36Русская силлабическая поэзия XVII–XVIII вв. Л., 1970. С. 350–351.

37Виноградов В. В. Очерки по истории русского литературного языка XVII–XIX вв.

С. 81.

но также и в том, что своими средствами авторы данных произведений создавали фразеологию, соответствующую их галантному содержанию европейского типа. Существенно подчеркнуть, что материалом для такой фразеологии часто служили церковнославянские слова и формы, например: „Радость моя паче меры, утеха драгая“, но тут же краля, бралиант, лапушка и т. п.»38. Причем церковнославянские и книжные обороты, не сливаясь с другими языковыми составляющими в единый стилистический поток, вместе с тем резко не противостояли и фольклорной, народно-песенной фразеологии и заимствованиям из европейской лирики. «Хладость о скорби творит пределну, // имам бо к ней любовь пребезмерну // О предрагоценнейший клейнота (?) // моему сердцу сладкий животе», «Мой милый друженку, як ты пребываешь, // як аз умираю, про то ты не знаешь //Зла фортуна учинила // что с тобою разлучила», «В предражайшей любви егда две персоны бывают // и достойны друг друга зраком ся утешают // Зла фортуна негодуя поострилась зелно...»39. «Клейнот» и «сладкий животе сердца», персоны, состоящие в «предражайшей любви», желание «тебе кохати» и подчиняться «только резону твоему» в соединении со «злой Фортуной» и «Прекрасной Дианной» служат одной цели — передать любовное чувство: все идет в ход и по новизне темы40 друг другу мало противоречит.

IV. Некоторое стилистическое единообразие (которое, однако, требует многочисленных и разнообразных оговорок) книжного стихотворства может быть объяснено несколькими причинами. Во пер­ вых, стихотворный текст, не очень большой по объему, посвящен, как правило, одной теме; это тематическое единство отбрасывает некий отсвет и на его стилистическую фактуру: слова, вне своих парадигматических отношений, служат раскрытию данной темы (панегирической, духовной, любовной — в данном случае неважно), что невольно сближает их и отчасти смягчает существующие между ними несогласованности. Во-вторых, принципиальной оказывается стиховая фактура данных текстов. Как известно, стих по своей при-

38Винокур Г. О. Русский литературный язык в первой половине XVIII века. С. 61.

39Примеры взяты из: Ливанова Т. Русская музыкальная культура XVIII века в ее

связях с литературой, театром и бытом. Исследования и материалы. Т. 1: Приложение:

сборник кантов XVIII века. М., 1952 (22, 17, 16).

40 Как показали исследования А. М. Панченко, смена писательского типа, произошедшая в Петровскую эпоху, привела к снятию запрета на изображение в книжной (а не фольклорной, народной) словесности смеха и особенно любви.

роде полнее соответствует глубинным законам языка, он способен адекватнее и тоньше передать внутреннюю его жизнь41. Системность лексики, безусловно, относится к одному из таких законов, лексический состав любого языка непременно стремится к собственному системному упорядочиванию. И не удивительно, что стихотворные тексты сделали в этом отношении первый — пусть робкий и малоубедительный, — но все-таки шаг42. В-третьих, известное значение имел и характер едва ли не доминирующего жанра петровского стихотворства — канта. Кант (в предельно расширенном его понимании) может быть определен как поэтико-музыкальный жанр, являющийся продуктом синтетического художественного творчества и существующий в письменной форме (в виде рукописных сборников). «Канты занимали своеобразное место между народной песней, распространявшейся в устной традиции и захватывающей широчайшие слои общества, и бытовым романсом, письменным и даже печатным и явно отделившимся от старинной народной песни»43. Его развитие и функционирование в культуре первой половины XVIII в. служит одним из самых выразительных примеров тех взаимодействий элитарной и массовой культуры, о которых уже шла речь. С одной стороны, кант принадлежит последней; он распространялся в ее среде, с ней во многом связано его музыкальное сопровождение. С другой же, как поэтическое произведение, он очень часто оказывается принадлежностью культуры элитарной: в качестве кантов функционировали тексты Симеона Полоцкого, Димитрия Ростовского, позднее — В. К. Тредиаковского и других, чертами высокой книжной культуры (несмотря на немалую «корявость») отмечены и многие анонимные тексты любовных кантов. Европеизационные интенции высокой литературы, как видим, активно проникают в культуру демократическую.

Жанр канта был весьма гибок и многообразен, его границы достаточно широки; в нем выделяется несколько тематических разно-

видностей: панегирическая, духовная и любовная. При этом каждая из разновидностей была достаточно разноликой, тексты по своей поэтической форме и характеру стиха отличаются друг от друга. Очевидно, они восходят к разным жанровым образцам, предлагаемым

41Так, например, полагал такой выдающийся стиховедческий авторитет, как Б. В. Томашевский.

42Здесь, конечно, возникает вопрос, почему стихотворная фактура не воздействовала в том же направлении и на стиль пьес петровского времени, который как раз отличался своей «разнобойностью».

43Ливанова Т. Русская музыкальная культура XVIII века. С. 464.

школьными поэтиками44. Причем все тексты сохраняют двуосновную природу жанра — музыкальную и поэтическую. Как раз она и благоприятствует той стилистической гладкости, о которой идет речь. Вопервых, поэтическое и музыкальное начала, динамично корреспондируядругсдругом,делаютструктурукантасложнойигетерогенной; на этом фоне стилистические различия в лексике отчасти смягчают- ся.Во-вторых,напевность,повышеннаямелодичностькантов,которые и делают их кантами, а не просто стихотворениями, с совершенно другой стороны, но также нейтрализуют пестроту лексики, подчиняя

ее единому мелодическому потоку и отчасти уравнивая слова между собой.

Немалую роль играют также согласованность и выдержанность в использовании тропов и риторических фигур: «Не в крайнем напряжении чувств (как будет в классицистической оде) заключен идеал канта, а в их успокоении и усладе: „Сердцам нашим дает покойну сладость“. Это достигается не столько на уровне языка, сколько образными средствами. События в канте предстают аллегорически преображенными, они абстрактны и не рассчитаны на их непосредственное переживание. Никогда в канте мы не встретим столь смелых и навязчивых гипербол, как в классицистической оде»45. К этому можно добавить — гладкость и одномерность образности все же не могут не затронуть и уровень языка.

Впрочем, не следует и преувеличивать стилистическую ровность кантов. И в них постоянно возникают диссонансы, слова резко и неожиданно сталкиваются друг с другом. В уже упоминавшемся стихотворном панегирике «Кто идет с войском, лаврами венчанный» видим следующий портрет Петра-победителя:

Марсово лице, но весьма не ратно, Все осклаблено, всем благоприятно, Яко Феб, егда по дожде сияет, Любим бывает46.

Уподобление императора Марсу и Фебу намечает то европейское пространство, в которое, благодаря воспеваемой победе над Швецией, окончательно вошла Россия. Однако с «Марсовым лицем» и Фебом мало согласуется оборот «весьма не ратно»; тем более им про-

44На примере панегирических жанров это продемонстрировала Н. Ю. Алексеева. См.: Алексеева Н. Ю. Русская ода. С. 61.

45Там же. С. 67.

46Русская силлабическая поэзия XVII–XVIII вв. С. 349.

тиворечит наречие «осклаблено». Еще большей неровностью отмечено и другое двустишие:

Ветров отрыгнув небесных вод хладных, От стужи ведет зефиров прохладных47.

Деепричастие «отрыгнув» трудно согласовывается и с высоким пафосом стихотворения в целом, и со сложным, латинизированным синтаксисом и трудно понимаемой инверсией, и с «прохладными зефирами».

Подобные стилистические перепады часто встречаются и в других кантах. Несмотря на то что в лирике языковая хаотичность и бессистемность ощутимы менее, нежели в драме или повестях, заметна она и там, и в поэзии мы находим наиболее характерные признаки языковой ситуации петровского времени, так же как «стилистические противоречия в литературном языке, его хаотическая бессистемность, совмещавшая варваризмы, канцеляризмы, просторечие и церковную книжную речь, отсутствие твердых признаков жанра и стиля»48.

§ 3. «Хаотичность» литературной культуры и структура художественного текста.

Повести

I. Беспорядочное смешение старого и нового, случайное сосед-

ствование чужеродных по отношению друг к другу элементов проявляется не только в языке петровского времени. Это заметно и в других сферах литературной культуры, среди прочего — в структуре художественного текста, например в произведениях нарративного характера, прежде всего в повестях, где хаотичность и несогласованность прослеживаются на многих структурных уровнях.

При характеристике литературной культуры петровского времени повести требуют отдельного разговора. Во-первых, они представляют собой наиболее выразительные достижения массовой словесности, органично развивая те нарративные стратегии, которые наметились в XVII в. Во-вторых, петровские повести полно отражают

47Русская силлабическая поэзия XVII–XVIII вв. С. 349.

48Виноградов В. В. Очерки по истории русского литературного языка XVII–XVIII вв.

С. 102.

иновации, которыми столь богато начало столетия, причем это относится как к бытовым реалиям, густо насыщающим их текст, т. е. к мимесису, так и к внутрилитературным аспектам — в первую очередь к тематическому наполнению художественного текста. Пожалуй, из числа повестей, созданных (или переведенных) в Петровскую эпоху, а также активно распространявшихся в ней, четыре являются наиболее значимыми: «Гистория о российском матросе Василии Кориотском и о прекрасной королевне Ираклии Флоренской земли», «Гистория о храбром российском кавалере Александре и о любительницах ево Тире и Елеоноре», «Гистория о российском купце Иоанне и о прекрасной девице Елеоноре» и «Гистория о некоем шляхетском сыне, како чрез высокую и славную свою науку заслужил себе великую славу и честь и кавалерский чин и како за добрые свои поступки пожалован королевичем в Англии». Они отличаются друг от друга степенью своей популярности (судя по числу списков, на первое место следует поставить «Гисторию о храбром российском кавалере Александре...») и литературными источниками, направленностью сюжета, композиционными особенностями и т. п. В «Гистории о российском матросе Василии Кориотском...» доминирует авантюрное начало, во многом отсылающее к волшебной сказке и переводному роману, причем удельный вес фольклорных элементов в ней велик. Сюжетные элементы рыцарского романа ощутимы и в «Гистории о храбром российском кавалере Александре...», немалая часть которой посвящена приключениям и подвигам российского кавалера, но в отличие от «Гистории о... Василии Кориотском...» в ней отсутствует народно-поэтическое начало; данная повесть вырастает исключительно на основе книжной традиции. Кроме того, в ней огромное, едва ли не доминирующее место занимает любовная стихия. Это приводит к появлению многочисленных «арий», где при помощи стихотворной речи и музыки герои и героини изливают переживания,

ик замедлению действия: повествовательный темп «Гистории о...

Александре...» несравненно менее динамичен, нежели в «Гистории о... Василии Кориотском...». Не случайно сюжетное построение «Гистории о... Александре…» распадается на три части, между которыми помещены вставные эпизоды — новеллистического (рассказы о «удачном» и «неудачном» ухаживании за женщинами) и описательного (разговор трех вельмож об испорченности женской натуры) характера. И «Гистория о... купце Иоанне…» также имеет особенные, ейприсущиечерты,начтообратилавнимание,вчастности,В. Д. Кузьмина: «Эта повесть отличается от „гисторий“ о Василии Кориотском

икавалере Александре не только тем, что действие ее развертыва-

ется в купеческой среде, но также своей композицией. Она построена только на любовной интриге, авантюрно-фантас­ тический­ элемент совершенно отсутствует. Поэтому в отличие от многосюжетных и сложных по архитектонике повестей о Василии Кориотском и Александре, российском дворянине, история о российском купце Иоанне является короткой новеллой, отличающейся внутренней законченностью и единством всех композиционных частей. Сюжет ее не отличается сложностью»49.

II. Но эти (и некоторые другие) отличия не отменяют немалого сходства, сразу же ощутимого, между повестями; во всех них нетрудно заметить одни и те же особенности. Во-первых, главные герои всех повестей, несмотря на естественные различия, очень друг на друга похожи; по существу, это вариации одного и того же литературного типа. «Типичен их герой, — замечает по этому поводу Г. Н. Моисеева, — незнатный молодой человек (чаще всего — обедневший мелкий дворянин); типична его судьба: он достигает высокого положения в обществе благодаря не своему происхождению, а личным заслугам, „разуму“, „наукам“»50. Во-вторых, в них мы видим еще бо льшую, чем в середине—  второй половине XVII в., эмансипацию повествования в его мотивировках от строго религиозной, точнее, церковной картины мира. Не Божий помысел, не власть греха и не воля к спасению (как, скажем, в «Повести о Савве Грудцыне») определяют движение повествования, но земные желания человека, его социально-психологические качества, такие как находчивость, проницательность, смелость, энергия и импульсы его натуры. В-третьих, общим для всех текстов оказывается географическое пространство повестей: их место действия — Европа; Россия в них только упоминается, обычно в зачине. Указание на нее служит своеобразным введением в повествование, впрочем, о ней не забывается и в дальнейшем — русская тема не исчезает, заключая в себе идею бесспорного и общепризнанного «присовокупления» страны к «обществу политичных народов». То, что было желаемо, выдавалось за реальность, как видим, не только в государственно ангажированной публицистике, но и в массовой литературе. В-четвертых, в повестях, хотя и в разных пропорциях, соединялись стихотворная речь, связанная, как только что упоминалось, с раскрытием любовной темы,

49Кузьмина В. Д. Повести петровского времени. С. 131.

50Панченко А. М., Моисеева Г. Н. Новые идеологические и художественные явления

литературной жизни первой четверти XVIII века. С. 431.

и речь прозаическая, определяющая основные параметры текста и развертывание нарративного сюжета. В-пятых, огромную роль этих текстах играли мотивы, связанные с любовной темой. Изображение любви — непременный и важнейший элемент тематического спектра петровских повестей.

Сходство между отдельными текстами в свете сказанного бесспорно; к этому надо лишь добавить, что общие черты обнаруживаются не только в типе героя, в особенностях мимесиса и тематике, они также затрагивают структуру текста в целом: во всех повестях присутствует крайнее ослабление структурообразующих связей, «свободность» наррации, несогласованность мотивировок и т. д., т. е. смешение разнонаправленных стратегий и разнородных элементов, которое постоянно ощущается в литературной культуре Петровской эпохи, проглядывая то там, то здесь.

III. Это бросается в глаза, например, при обращении к тематическому строению текста, к тем центральным силовым линиям, которые оказываются в этом строении несущими, в первую очередь к теме любви, которая во всех четырех интересующих нас произведениях «образует сюжетное начало»51. Тема любви едва ли не всюду дается в двух разных плоскостях: возвышенном и натуралистическом. Первый наиболее полно выражен в любовных ариях персонажей, наполненных поэтической фразеологией и нежными обращениями. «Дражайшей, всего света милейшей», «прекрасным цветом» называет Ираклию Василий Кориотский, ее возможная утрата равна для него смерти:

Меня единого в сей печали во гроб вселяешь…52

Не отстает от Василия и Александр — «храбрый российский кавалер»:

Красота твоя безмерно стрелы испускает, Острыми своими взоры сердцу изнуряет53, —

укоряет он Елеонору.

Да и в прозаических частях повестей очень часто обнаруживается стремление говорить о любви в той же манере — по понятиям и возможностям того времени любезно, с пафосом и чувствами. Имен-

51Русские повести XVII–XVIII вв. С. 126.

52Там же. С. 431.

53Там же. С. 134.

но так передаются разговоры героев «Гистории об... Александре...»: «Коими случаи келья моя днесь осветилась? Кое сокровище в деснице моей имею — Александра любезнаго вижу пред собою»54, — восклицает Елеонора. А «любезный Александр» после смерти Елеоноры, вызванной его изменой, свое горе, раскаяние и возмущение Гедвик-Доротеей, соблазнившей легкомысленного кавалера и ставшей виновницей смерти Елеоноры, выражает в следующих словах: «О корень злости! о адская пропасть! о ненасытная утроба! о смертоносный яд! о свирипейши лев! Гедвик Доротея! кого ты проглотила! о злое мое произволение! оставя верность, в змеи левы образ облекшиеся сотворил волю, и тем любезнейшую Елеонору по­ губил!»55.

Такой выспренний, сверхэмоциональный и манерно-неуклюжий стилистический модус словесного воплощения любовной темы резко контрастирует со вторым, отличающимся крайней прямотой, откровенностью и предельной физиологизацией описаний. В качестве примеров здесь можно указать на рассказ одного из героев «Гистории о... Александре...», Владимира, о своих любовных приключениях или же на «Повесть о Лукиановом осле», по выражению опубликовавшего и прокомментировавшего ее С. И. Николаева, являющуюся своеобразным «раритетом» Петровской эпохи. В отличие от большинства переводов античных авторов, «повесть совершенно не назидательна, и переводчик не скрывает этого, более того, он даже смакует трущобный натурализм Лукиана, используя просторечие при пересказе этих эпизодов повести, которые целомудренно опустили или передали описательно, как польский переводчик начала XVII в., так и О. И. Сенковский в 1840-х гг. Это нарушение литературной конвенции сродни петровским увеселениям во „Всешутейшем соборе“»56. Грубость некоторых ее картин может быть воспринята как прямая порнография, которую трудно согласовать с «сокровищем», «прекрасным цветом», «сердцем моим огненным» и т. п. Анонимного переводчика это, впрочем, ничуть не смущает; в «Повести о Лукиановом осле» скабрезные сцены соседствуют с выражениями, уже приобретшими к тому времени книжно-поэтические и «высокие» стилистические коннотации: «О прекраснейшая Палестра», «не убежиши от сея сладкая муки», «проведи меня бес повреждения сквозь

54Русские повести XVII–XVIII вв. С. 136.

55Там же. С. 142.

56Николаев С. И. «Повесть о Лукиановом осле» в кругу переводных античных па-

мятников Петровской эпохи // XVIII век. Сб. 17. СПб., 1991. С. 141.

сие мучильныя и сладкия исцеления и умертви меня по моему из-

волению», «я клянусь тебе главою своею и добрым сердцем», «ангел мой»57. Не тревожат контрасты в изображении любви и автора «Гистории о... Александре...».

IV. Недостаточная структурированность художественных текстов Петровской эпохи — если рассматривать данную проблему на материале повестей — проявляется и в перепадах их ритмической организации: прозаическое повествование перебивается стихотворными фрагментами — теми любовными ариями, о которых уже упоминалось и через которые передается внутреннее переживание героев.

Как известно, мировая литературная практика насчитывает немалое количество произведений, соединяющих в себе стихотворное и прозаическое начала. На самой границе петровского времени в русской литературе располагается одно из них — «Езда в остров любви» В. К. Тредиаковского. Однако двуплановость таких текстов, как правило, обусловлена тем или другим художественным заданием. Так, в случае с Тредиаковским данный архитектонический принцип нес глубокую эстетическую нагрузку: «Стихотворные вставки зачастую не продолжают повествование, но, нарушая его линейность, воспроизводят уже описанную в прозе сюжетную ситуацию. Таким образом... вымышленная действительность освещается сразу с двух равноправных точек зрения — поэтической и прозаической»58.

Это позволяет Тредиаковскому решить одну из важнейших для него задач — «оформление дихотомического деления поэзии и прозы как эстетических категорий»59. Ничего подобного в петровских повестях обнаружить невозможно: чередование стихов и прозы не направлено там на решение какой-либо отчетливо осознанной ли­ тературно-языковой задачи и посему лишено внятного художественного смысла. Оно производит впечатление случайного — как и почти все в литературной культуре того времени.

Это относится, в частности, и к изображению литературного героя, мотивированности его мыслей, слов и поступков. Как раз мотивированности герои петровских повестей лишены; их действия нередко трудно объяснимы и мало согласуются друг с другом. Это, в част-

57Николаев С. И. Указ. соч. С. 144–147.

58Кузнецов В. А., Тредиаковский // Три века Санкт-Петербурга. Т. 1: Осьмнадцатое

столетие. Кн. 2. СПб., 2001. С. 411.

59 Там же.

ности, очень заметно в «Гистории о... Василии Кориотском...», которая является красочным иллюстративным примером. Например, едва ли не основная причина, по которой Василий отказывается от соблазнительного предложения остаться в «Галандии», заключается в его почитании престарелого отца: «А как урочный термин пришел, чтоб ученикам матросам маршировать в Санктпетербурх, в Россию, то все матросы поехали, а Василия Кориотского оной гость (у которого российский матрос жил и которому чрезвычайно успешно помогал в торговле. — П. Б.) нача просити, чтоб в Россию не ездил, понеже он, гость, его Василея возлюбил яко сына роднаго. Но токмо он, Василий Кориотский, нача от гостя проситися в дом ко отцу для свидания и объявил ему, что отец его в великой находится в древ­ ности»60. Однако, когда после многих приключений Василий вместе с Ираклией, убежав от разбойников, попадает в Вену, он забывает о горячем своем желании увидеть отца: наслаждается дружбой с цесарем, проводит время в общении с Ираклией, даже и на арфе вы­ учивается играть. Но в «Российские Европии» его не тянет. Причем, и это самое характерное, перемены в его намерениях никак не объясняются: мотив любви к родителям, столь важный для характеристики героя в начале повести, просто исчезает — и все. По существу, то же самое видим, обратившись к функционированию некоторых фольклорных по происхождению мотивов, восходящих к волшебной сказке и часто встречающихся в «Гистории...». Так, избрав Василия атаманом, разбойники вручили ему ключи от погребов и чуланов, запретив открывать один из них: «Потом реша (сказав. — П. Б.) ему: „Господин атаман, изволь с нами идти до некоторго чулана“. И так к тому чулану приидоша и ключи ему даша от него, точию реша ему: „Господин атаман, изволь ключи принять, а без нас в оной чулан не ходить; а ежели без нас станешь ходить, а сведаем, то тебе живу не быть“. Видев же Василий оной чулан устроен зело изрядными красками и златом украшен, и оны сделаны в верху онаго чулана, и рече им: „Братцы молодцы, изволте верить, что без вас ходить не буду и в том даю свой пороль“»61. Оставшись один, он тут же наложенный запрет нарушает, обнаруживая в этом «изрядно украшенном» чулане Ираклию, которую сразу же полюбил. Как известно, в волшебной сказке нарушение запрета, как правило, оказывается мощным толчком к развитию событий; в «Гистории...» же ничего не происходит: заимствованный от сказки мотив не становится функцией действую-

60Русские повести XVII–XVIII вв. С. 110.

61Там же. С. 114.

щего лица62 — он не играет никакой роли в дальнейшем развитии сюжета. Опять-таки возникает ощущение случайности, несведенности различных тенденций к общему знаменателю, слабой структурированности.

§ 4. Взаимодействие старого и нового в функционировании литературных жанров. Торжественное красноречие

I. Повести петровского времени наглядно демонстрируют важней-

шую особенность литературной культуры начала XVIII в. — несисте- матизированноесмешениеразнородныхэлементов —васпектеструк- туры художественного текста. Как уже не раз отмечалось, данная черта пронизывает всю толщу петровской литературной культуры, обнаруживаясь на разных ее уровнях — не только в поэтическом стиле или в текстовой организации произведения, но и в системе жанров, и в авторской модальности и определяемом ею типе писателя. Остановимся вначале на проблеме жанровой системы.

И вновь надо прежде всего сказать, что слово «система» в разговоре о литературных жанрах петровского времени — как и о литера- турнойситуациивцелом —можноупотребитьлишьсоченьбольшой натяжкой. С жанрами происходило то же, что и с другими регистрами литературной культуры: новое соединялось со старым, а точнее, старое исподволь наполнялось новым, нередко противоречащим семантическомуореолужанра,тому,чтоМ. М. Бахтинназвалегопамятью63. Врезультатепроисходилаперекоординациятогоилииногожанра,что, естественно,приводилокослаблениюсвязеймеждунимиикпредельному ослаблению жанровой системы. Увидеть, что происходило с жанрами в Петровскую эпоху, как в них начинало проникать новое, вызванное необходимостью реагировать на петровские реформы, и

62 По определению В. Я. Проппа, «под функцией понимается поступок действующего лица, определенный с точки зрения его значимости для хода действия» (Пропп В. Я. Морфология сказки. Л., 1928. С. 30–31).

63 Здесь следует иметь в виду, что в риторической культуре память жанра была структурирована гораздо более четко, нежели в литературе новой (начиная с рубежа XVIII– XIX вв., в русской литературе — с пушкинского/послепушкинского времени), она в известных пределах регламентировала не только основные архитектонические принципы жанра, свойственные ему типы сюжетосложения и особенности жанровой поэтики в целом, но и затрагивала тематический и даже содержательный уровень. К тому же она отчасти эксплицировалась — в поэтиках и риториках.