ИРЛ 18 век

(в современном ее понимании), где снято четкое разграничение комического и трагичного, соединены нравоучение и сатира, создается образ добродетельного героя. Все это, с той или другой степенью убедительности, и воплощалось в произведениях членов елагинского кружка, вызывая резкое неприятие ведущего драматурга той поры — А. П. Сумарокова, писавшего в предисловии к «Димитрию Самозванцу» (1771) о том, что возник «новый и пакостный род слезных комедий».

Участники елагинского кружка были литераторами разного калибра: гениальный дар Д. И. Фонвизина возвышал его над другими, Лукин превосходил если и не талантом, то серьезностью и ответственностью своих занятий Ельчанинова или Козловского. Но все они были членами одного содружества, именно так себя и ощущали, да и окружающие видели в них тружеников общего дела. Судя по всему, эстетико-литературные вопросы нередко обсуждались сообща — во всяком случае, елагинцев связывали личные отношения. Собственно говоря, охладевание этих отношений, трения В. И. Лукина с Фонвизиным и Козловским и привели к распаду кружка, который действительно был литературным объединением, оказавшимся существенным фактором литературной эволюции, т. е. чем-то принципиально новым в организации литературной культуры.

В полной мере значение литературных кружков (как и журналов) проявится в следующую эпоху. Но уже елагинской кружок (наряду с журналами, театром, такими культурно-литературными центрами, как Санкт-Петербургская Императорская академия наук, Сухопутный шляхетный корпус, Московский Императорский университет) свидетельствует об окончательной перестройке литературного быта: развитие словесных наук, как и культурное движение вообще, группировалось теперь именно вокруг этих центров. Этим подчеркивается то полное усвоение западноевропейской культуры, на которую призывали равняться петровские культурные реформы, что и совершилось в середине XVIII столетия: социальные условия бытования литературы приблизились к тому, что было на Западе (во всяком случае, было недавно). То же самое видим и при обращении к художественному языку эпохи и ее литературной культуре. Однако, прежде чем перейти к этим последним, необходимо дать один принципиально важный комментарий.

Деятельность елагинского кружка датируется 1762–1766 гг., первый журнал, о литературной направленности которого уже можно говорить («Ежемесячные сочинения к пользе и увеселению служащие»), начал выходить в 1755 г., создание Московского университе-

та датируется тоже 1755-м, придворный русский театр возник в первой половине 1750-х (его институциализация как придворного произошла лишь в 1759-м), Сухопутный шляхетный корпус был открыт в 1731 м, петербургская же Академия наук — еще в 1724-м. Мы видим здесь большой временной разнобой, имеющий весьма важный культурный смысл: середина XVIII столетия в плоскости литературной истории, как уже отмечалось, отличается предельным динамизмом. Любой период истории литературы представляет собою не статическую, а именно динамическую структуру, но ко второй половине 1730-х — концу 1760-х гг. это относится в наибольшей степени и в особом смысле. Структурообразующие черты данных десятилетий, понимаемых как отдельный историко-литературный период, накапливаются в течение времени, и в разные годы специфика этого периода проявляется по-разному. Но все же перед нами один период литературной истории: осознав себя европейской культурной страной, Россия стремится занять соответствующее политическому величию империи место на культурной карте Европы.

§ 3. Литературная культура середины 1730-х — второй половины 1760-х гг.

и основные тенденции ее развития

I. Новые литературно-культурные центры, естественно, форми-

ровали литератора тоже нового, европейского типа. К середине 1730 х уже в целом завершилась та смена писательского типа, которая определяла литературную жизнь петровского времени; из писательского облика ушли старые черты, так многое определявшие в литературном (да и не только) поведении авторов начала столетия52. Писатель окончательно сделался светским лицом, служение Богу уже не определяло модальность его творчества. Среди авторов середины XVIII столетия были, конечно, люди разной степени религиозности: кто-то больше склонялся к вольнодумству, кто-то мыслил ортодоксально

52  Речь здесь о магистральном направлении литературного развития. В § 1 настоящей главы говорилось о сохранении элементов старого среди прочего и в облике писателей, однако там же отмечалось, что роль этих авторов постепенно становилась все более второстепенной; в дальнейшем, при описании литературной культуры середины XVIII столетия, я не буду возвращаться к сохранившимся в ней (отчасти и в малой степени) архаическим элементам, характеризуя ее победивший и полностью доминирующий регистр.

(как В. К. Тредиаковский в зрелые годы). Тем не менее публично они выступали как православные христиане (иначе, впрочем, и быть не могло). Для некоторых литераторов вся их деятельность представлялась как сложный путь богопознания через погружение в научное знание (это относится прежде всего к М. В. Ломоносову). Но тем не менее все они воспринимали словесное творчество как дело светское, оно мыслилось ими вне категории спасения. Конечно, в их сочинениях можно встретить и некоторые оговорки, во второй половине века дело начинает осложняться влиянием масонства и ранними романтическими веяниями, однако применительно к 1730– 1760 м гг. ситуация в этом отношении выглядит именно так.

Писатель — светский человек принимал в середине XVIII столетия различные конкретные облики: он мог выступать как чиновник, пишущий по заказу или на благо государства, как ищущий благосклонности проситель (в зависимости от этого он становился то патриотом, то сервильным автором). Мог писать и на досуге, как бы в момент отдохновения и т. д. И все же в этой достаточно пестрой галерее писателю-монаху, направляющему внутренний взор читателя горé, места не находилось. Духовного трудника окончательно вытеснил светский интеллектуал.

Имея в виду внутреннюю динамику литературного движения середины 1730 — конца 1760-х гг., можно обнаружить определенные закономерности в эволюции нового писательского типа53. Он утвердился — в качестве переходного явления — в конце Петровской эпохи в одном частном своем варианте: писателя-чиновника, свидетельством чему может послужить В. Н. Татищев (см. § 4 главы 4). От такого служащего литератора, в каком-то смысле видящего в словесных занятиях скорее не служение, а ремесло, немало перешло к писателям середины столетия: В. Е. Адодурову, В. К. Тредиаковскому, М. В. Ломоносову, — что, в частности, проявилось в их социальном положении (к Адодурову, сделавшему блестящую карьеру, это относится в меньшей степени). Дело не ограничивалось тем, что они служили и были в реальности чиновниками, пусть академическими. Важнее, что их литературное творчество — и в их собственных глазах, и в глазах окружающих — было чем-то вроде выполнения служебных обязанностей. Тень литератора-чиновника падает на творчество этих авторов, обусловливая тот значительный удельный

53  См. о типе писателя середины XVIII в.: Степанов В. П. К вопросу о репутации литературы в середине XVIII в. // XVIII век. Сб. 14. Л., 1983. С. 105–120. В своей ха-

рактеристике писательского типа я в ряде положений опираюсь на данную статью.

вес, который имели в их творческом наследии нехудожественные произведения. По отношению к М. В. Ломоносову это не требует примеров: бóльшая часть им написанного не имеет прямого отношения к изящной словесности. Но и в творчестве Тредиаковского филологические труды занимают чрезвычайно большое место. Готовя — весьма тщательно и придавая своему труду исключительное значение — «Сочинения и переводы как стихами так и прозою» (т. 1–2, 1752), он включает в книгу большое количество как раз научных своих сочинений. Конечно, надо иметь в виду, что скольконибудь отчетливых границ между научной и изящной литературой в то время (да и вообще в XVIII столетии) не существовало, но все же поведение Тредиаковского в данном случае достаточно выразительно. Василий же Евдокимович Адодуров (1709–1780) изящной литературой вообще мало занимался. Он «не был чужд версификации… переводил стихами описания дворцовых церемоний и оды Я. Штелина… сочинял проекты фейерверков и девизы к ним», однако его роль в литературной жизни определялась не этим, а его языковедческими занятиями: к середине 1730-х он «стал признанным авторитетом в области кодификации русской разговорной речи и норм литературного языка»54. Этот авторитет упрочили грамматические штудии Адодурова, приведшие к созданию им в 1738–1741 гг. пространной грамматики русского языка55.

С лингвистическими трудами Адодурова во многом связана и его удачная карьера: благодаря им Адодуров и был, по рекомендации К. Г. Разумовского (уже бывшего в то время Президентом Академии наук),назначенпреподавателемрусскогоязыкакбудущейЕкатерине II. Она сохранила о своем учителе наилучшие воспоминания, тем более что он принял участие в политической борьбе как ее сторонник. После восшествия Екатерины на престол Адодуров был назначен куратором Московского университета; им он оставался до 1778 г., попечительствуя об университете (наряду с выполнением других обязанностей). Как видим, писателем его назвать можно разве что с многочисленными оговорками. Однако для середины столетия Адодуров был, несомненно, влиятельнейшим литературным делателем; представить без него словесность 1730–1740-х гг. вряд ли возможно.

Такое понимание писательского предназначения совсем не исключало творческого вдохновения и тем более внутренней свободы: ве-

54  Лейбман О. Я., Успенский Б. А. Адодуров // Словарь русских писателей XVIII века.

Вып. 1. СПб., 1999. С. 22.

55  Успенский Б. А. Первая русская грамматика на родном языке. М., 1975.

не, ироикомической поэме (бурлеску, который определяется в эпистоле как «смешная героическая поэма»), эпистоле, сонету, рондо, балладе («балладу», так как Сумароков пользуется здесь мужским родом), песне, идиллии, элегии, оде. Даже этот, далеко неполный, жанровый реестр говорит об усвоении западноевропейской системы жанров в ее актуальном для того времени варианте.

III. В середине XVIII столетия новыми культурными центрами, порождающими литературное производство, эволюцией писательского типа, системой жанров, заимствованных из западноевропейской литературной традиции XVII — начала XVIII в., литературная культура России демонстрирует свое полное вхождение в круг европейских литератур той эпохи. Западноевропейский художественный язык и в области словесного искусства был окончательно усвоен. Но он нуждался в дальнейшем развитии, требовалось сделать его бесповоротно своим, снять ту некоторую неловкость в использовании его элементов, которая вначале ощущалась. Необходима была разработка только что освоенных литературных средств — их, если угодно, тренировка. Решая эту задачу, русская культура обнаружила четыре открывающихся в данном направлении возможности.

Тут, однако, требуется некоторый комментарий: когда мы произносим только что сказанную фразу, надо ясно осознавать, что речь не идет о каких-либо продуманных действиях отдельных людей, которые, исходя из заранее намеченного плана, решали уже осознанные ранее задачи. Нет, силы, действующие в истории культуры и, шире, самосознания, — это силы стихийные; культура (в частности, культура литературная) не размышляет, она творит; это — порождающее, а не аналитическое начало62. Повинуясь своим внутренним, до конца неясным исследователю, не лишенным хаотичности импульсам, культура намечает дальнейшие пути собственного движения. И при научном, ретроспективном взгляде на них обнаруживается их взаимосвязь, соотнесенность целей и, следовательно, системность.

Во-первых, огромную роль получила идея систематизации: для обогащения нового художественного языка, для дальнейшего его усовершенствования потребно его очищение, выравнивание, приведение в систему. Идея эта приобрела характер тотального увлечения, легко, впрочем, объяснимого естественной защитной реакцией на бессис-

62  Конечно, нельзя совершенно исключить вероятность какой-либо осознанности: конкретные литературные деятели могли понимать ту или другую проблему, которую они решали.

темность Петровской эпохи; она обнаруживается в различных плоскостях литературной жизни. В числе первых здесь надо назвать интерес к грамматике; занятия ею становятся в 1730–1750 гг. уделом крупнейших литераторов63. В 1730-е на грамматические темы писал, как уже говорилось, В. Е. Адодуров, тогда же размышлял о языковых проблемах и В. К. Тредиаковский. Правда, сколько-нибудь законченных грамматических сочинений он не оставил, однако, как справедливоуказалП. А.Клубков,14марта1735г.Тредиаковский«выступил на первом заседании Российского собрания с программной речью, в которой, помимо прочего, призывал к созданию грамматики русского языка»64. Венчаются же грамматические усилия середины столетия «Российской грамматикой» М. В. Ломоносова (1749–1755, опубликована в 1757), в которой можно видеть первую русскую «систематическую грамматику, отвечающую запросам динамично развивающегося общества»65. Ломоносовский труд, во многом определивший грамматическую мысль второй половины XVIII в., был не просто систематическим, он был и нормативным (как, впрочем, и другие грамматики той эпохи: в то время общим было как раз то «старинное, наивное… определение» грамматики «как искусства правильно говорить и писать», которое Л. В. Щерба в 1904 г. обозначал как «давновсущностискомпрометированное»66,нокотороевXVIII в.казалось абсолютно правильным и полностью отвечающим положению дел).

Грамматика систематизирует язык в границах предложения, его же кодификация за этими пределами принадлежит риторике. Последняя также активно развивалась в 1730–1760 гг. «Активно развивалась», возможно, не самая точная характеристика: риторические трактаты, начиная с первых десятилетий XVII в., стали распространенным явлением восточнославянской словесной культуры67. Нельзя сказать, чтобы в количественном отношении удельный вес риторики в культуре стал бóльшим, но вот качественный ее аспект несоизмеримо возрос: как раз в 1740-е гг. создаются оба риторических трактата М. В. Ломоносова, второй из которых («Краткое руководство

63  См.: Клубков П. А. Грамматика // Три века Санкт-Петербурга. Т. 1: Осьмнадцатое столетие. Кн. 1. СПб., 2001. С. 275–277.

64  Там же. С. 276.

65  Евтюхин В. Б. «Российская грамматика» М. В. Ломоносова // Три века Санкт-Пе­ тербурга. Т. 1: Осьмнадцатое столетие. Кн. 2. СПб., 2001. С. 250.

66  Щерба Л. В. О служебном и самостоятельном значении грамматики как учебного предмета // Щерба Л. В. Избранные работы по русскому языку. М., 1957. С. 11.

67  См. об истории русской риторики XVII–XVIII вв.: Вомперский В. П. Риторики в России XVII–XVIII веков. М., 1988; Аннушкин В. И. Русская риторика: исторический аспект. М., 2003. С. 64–245.

к красноречию…», 1748) представляет собою, как уже говорилось выше, не только лучшее порождение русской риторической мысли, но и одно из крупнейших явлений всей европейской классической риторической традиции за всю многовековую историю ее существования. В контексте нынешних наших рассуждений особо важным оказывается как раз систематизаторский характер ломоносовской риторики, причем систематизаторский сразу в двух отношениях: «Краткое руководство к красноречию…» последовательно и стройно излагает основные положения европейской риторики в их системности, а кроме того (и это наделяет сочинение Ломоносова совершенно исключительным значением), оно соединяет все отвлеченные риторические построения с современной ему речевой деятельностью. Видя в риторике (красноречии) «искусство о всякой данной материи красноговорить,итемпреклонятьдругихксвоемуобоноймнению»68, Ломоносов демонстрирует возможности такого «красного говорения» именно на русском языке; его риторический трактат раскрывает убеждающие потенции именно русского языка, а не языка вообще, аб­ страктно-универсального, как то было в русской риторике предшествующих эпох. Это достигается, во-первых, указанием на конкретные языковые факты, при помощи которых возможно достижение той либо другой цели: например, в главе 2 («О течении слова») второй же части («О украшении»), размышляя об общих проблемах речевой композиции, в том числе и на звуковом уровне, Ломоносов, не ограничиваясь общими рассуждениями, дает характеристику фонемному составу русского языка и последующие рекомендации о возможных сочетаниях фонем и риторических эффектах таковых сочетаний. Во-вторых, отвлеченные построения и дефиниции неизменно сопровождаются предельно выразительными примерами, являющимися плодами собственного творчества Ломоносова (как оригинального, так и переводного) и опять-таки наглядно демонстрирующими выразительные возможности русского языка69.

68  Ломоносов М. В. Сочинения. Т. 3. СПб., 1895. С. 84.

69  Среди подобных иллюстраций оказываются некоторые выдающиеся ломоносовские произведения, например «Вечернее размышление о Божием величестве при случае великого северного сияния», перевод знаменитой оды Горация «Я знак бессмертия себе воздвигнул» (30 ода III книги) или же пример развернутого силлогизма (логическое доказательство бытия Божия) в § 271. Между примерами подобного рода и теоретическими положениями «Краткого руководства…» возникают глубокие семантические противоречия, принципиально обогащающие смысл ломоносовского трактата. См. об этом: Бухаркин П. Е. Риторическое смыслообразование в «Вечернем размышлении о Божием величестве при случае великого северного сияния» М. В. Ломоносова: между однозначностью логики и полисемией языка // XVIII век. Сб. 24. СПб., 2006. С. 35–56.

Оставаясь в собственно языковом регистре литературной культуры середины 1730 — конца 1760-х гг, надо заметить, что описываемая нами склонность к систематизации не исчерпывалась грамматиками и риториками, а могла проявляться и в других формах — таких, как уже упомянутые «Речь в Санктпетербургской Императорской Академии Наук» В. К. Тредиаковского (1735) или же первая из «Двух эпистол…» Сумарокова. Более того, кодифицировать предполагалось не только язык, но и все словесное искусство (например, жанровую систему), о чем свидетельствует вторая сумароковская эпистола. До некоторой степени и реформа русского стиха, переход от силлабики к силлаботонике (см. § 5 настоящей главы) был продиктован систематизаторскими увлечениями: силлаботоника — более системная (с ритмической точки зрения) речь по сравнению с силлабикой.

IV. Второй путь усовершенствования нового художественного языка пролегал в несколько иной культурной плоскости; он был связан со специфическими формами организации литературной жизни, которые Г. А. Гуковский определил как литературные состязания70. В них выдающийся ученый справедливо увидел одну из оригинальнейших черт литературной культуры середины XVIII столетия.

Суть данного явления заключалась в следующем: несколько авторов предлагали свои решения одной и той же эстетической задачи; решения эти, естественно, отличались друг от друга, однако это не препятствует взаимосоотнесенности создаваемых в ходе состязания произведений. В своей совокупности они помогают выявить выразительные возможности новой литературной системы, сопоставить их между собой, возможно, даже и оценить. Причем сталкивались «не личные дарования, не индивидуальности мастеров слова, а решения проблем, вообще — теоретические и эстетические концепции сами по себе, вне зависимости от взаимоотношений авторов в литературе. <…> Состязание — это некий эксперимент, которому, очевидно, приписывался характер доказательности, эксперимент, подобный тем, какие применяются в опытных науках. <…> Все это в плане характеристики эстетического мышления данной эпохи указывает на возможность абсолютного эстетического бытия произведения в сознании эпохи, т. е. бытия произведения не проецирован-

70  См.: Гуковский Г. А. К вопросу о русском классицизме (Состязания и переводы) // Гуковский Г. А. Ранние работы по истории русской поэзии XVIII века. М., 2001. С. 251– 276. В этой статье 1928 г. Гуковский первым описал интересующее нас явление. Ниже я во многом опираюсь на положения его работы.

71  Гуковский Г. А. К вопросу о русском классицизме (Состязания и переводы). С. 258. 72  Цит. по: Ломоносов М. В. Сочинения. Т. 1. СПб., 1891. Примечания и приложения.

С. 226.

73  Цит. по: Там же. С. 226. 74  Цит. по: Там же. С. 222. 75  Цит. по: Там же. С. 222. 76  Цит. по: Там же. С. 225.

77  Морозов А. А. Примечания // Ломоносов М. В. Избранные произведения. Л., 1986.

С. 532.

78  См. о нем также: Шишкин А. Б. В. К. Тредиаковский и традиции барокко в русской

80  Все эти факты заимствованы мною у Г. А. Гуковского; там же указываются и другие многочисленные примеры разнообразных поэтических состязаний.

новой русской литературы, соответствовавший эстетическим представлениям Запада.

Несколько иначе и в других аспектах литературной жизни данная задача решалась литературной полемикой и рецепцией античности.

V. В литературной полемике середины XVIII в. действительно можно видеть третье из тех направлений, в которых реализовалось стремление к совершенствованию художественного языка литературы — стремление, столь значимое для рассматриваемой эпохи. Эта литературная полемика (интересная и сама по себе, вне той роли, которую она сыграла в литературной жизни середины столетия) является одной из самых характериологических черт литературной ситуации того времени; наиболее активной и напряженной литературная полемика была в 1740–1750-е гг., когда ее удельный вес в культурной жизни стал особенно велик.

По существу, именно серединой XVIII в. датируется само появление данного феномена в русской словесности; до этого о литературных дискуссиях говорить вряд ли следует. Конечно, и в древнерусских текстах время от времени обнаруживается та или иная реакция на другие произведения: или в качестве противопоставления, или, напротив, как указание на некие образцы. В обоих случаях речь не шла об отграничении одной творческой манеры от других, цель подобных рассуждений была совсем иной — определить место создаваемого сочинения в едином и иерархически обустроенном словесном пространстве, соотнести его с наиболее чтимыми ориентирами. Не к авторам обращался создатель средневекового произведения, но к авторитетам.

Постепенно в ходе неуклонного усиления индивидуального начала в культуре81 растет и осознание своей личностной особости, собственного отношения к индивидуальным позициям других. Начинают рождаться споры с этими «другими», а в ходе подобных споров затрагиваются и проблемы словесного творчества. Так, протопоп Аввакум критически оценивал литературные пристрастия Симеона Полоцкого: художественные импульсы начинающегося в Москве барокко для Аввакума были неприемлемы, и свое отвращение

81  См. об этом: Лихачев Д. С. Человек в литературе Древней Руси. Л., 1970. В этой работе вся история древнерусской книжности рассматривается именно в аспекте развития индивидуального начала. В масштабе всей европейской культуры процесс рождения индивидуальности был рассмотрен Л. М. Баткиным в целом ряде работ. См, например: Баткин Л. М. Европейская культура в поисках индивидуальности. М., 1989.

Аввакум выражал с присущей ему прямотой (чтобы не сказать — грубостью). Однако и эти вроде бы литературные выпады литературной полемикой назвать едва ли можно: не словесное умельство было их объектом, а проблемы веры. Оспоривая литературную манеру Симеона, Аввакум метил в веру ненавистного ему чужака — в конечном счете спор шел о том, как верить в Бога.

К середине же XVIII в., в 1740-е гг., ситуация меняется: писатели той поры, полемизируя друг с другом, прежде всего — и по преимуществу — спорили как раз о литературных вопросах. Конечно, за их разногласиями стояли расхождения во многих областях: культурной, социальной, политической и т. п.; противоречия разного рода существенно обостряли противостояние в сфере словесного искусства. Но не отменяли автономности и самодостаточности этого противостояния: литературные столкновения В. К. Тредиаковского, М. В. Ломоносова и А. П. Сумарокова и их сторонников друг с другом были столкновениями именно по литературным вопросам; ведя полемику, стороны преследовали в первую очередь литературные цели.

Литературно-полемическая продукция середины столетия весьма разнообразна — в частности, по личностной своей направленности. Объектами критики и даже нападок, нередко весьма бесцеремонных, становились и Тредиаковский, и Ломоносов, и Сумароков, и Елагин, ипоэт,называемыйегопротивникамиСукиным(помнениюП. Н. Беркова, имелся в виду М. Г. Собакин, возможный автор эпиграммы на И. П. Елагина «Тебе не сродно то, Гораций что имел»82). Далеко не всегдаяснаиатрибуцияполемическихтекстов —большинствоизних распространялось в списках, часто — без имени сочинителя; поэтому их принадлежность, например, И. С. Баркову, М. Г. Собакину или Н. Н. Поповскомуможетутверждатьсялишьпредположительно,многие же так и остаются анонимными. Совсем непохожими друг на друга были и те литературные формы, в которых находила свое выражение критическая мысль середины столетия; формы эти — хотя и непоследовательно — во многом зависели от тематики. Так, полемика повопросамстихавеласьпреимущественнопосредствомученыхтрактатов и имела более сдержанный характер, нежели споры о языке, стиле и особенно жанрах — последние обычно переходили на личности и становились крайне ожесточенными. Стиховедческие дискуссии были спокойнее и академичнее; при всей суровости их участников к своим оппонентам дискутанты удерживались (или, во всяком

82  См.: Берков П. Н. Ломоносов и литературная полемика его времени: 1750–1765.

М.; Л., 1936. С. 131–132.

случае, старались удержаться) в границах учености. Вообще, прозаические сочинения полемического толка в большей степени сохраняли благопристойность, стихотворные выступления почти всегда переходили в прямые инвективы на литературных противников.

Конечно, речь идет здесь только лишь об общей тенденции, далеко не покрывающей все факты. Несомненно, что и среди прозаических полемических сочинений нетрудно обнаружить тексты крайне резкого свойства; в качестве примера можно указать на трактат В. К. Тредиаковского «Письмо от приятеля к приятелю», созданный в 1750 г. и представляющий собою развернутое выступление против А. П. Сумарокова (полное его название — «Письмо, в котором содержится рассуждение о стихотворении, поныне на свет изданном от автора двух од, двух трагедий, и двух епистол, писанное от приятеля к приятелю, 1750, в санктпетербурге»). Особый интерес представляет добавление к «Письму…», некий постскриптум, в котором Сумароков выводится под именем Архисотолаша Филавтоповича Кривобаева; «имя Архисотолаш представляет собой наращение употребленного в „Предуведомлении“ к „Аргениде“ имени Архилаш („архиподлец“ <…>), в которое вставлен корень сот (от фр. sot — глупый), непосредственно извлеченный из сконструированного Сумароковым имени Тресотиниус83. Если Тресотиниус означает „очень глупый“ (с добавлениемлатинизированногоокончания),то Архисотолаш —„очень глупый и подлый“. Тредиаковский тем самым принимает вызов Сумароковаиплатитемутойжемонетой,возвращаяполученнуюотнего кличку в модифицированном и усиленном виде»84. И не один Тредиаковский отплачивал своим оппонентам «тою же монетой» — это был общий принцип: в полемических произведениях без труда обнаруживаешь выражения такого, например, свойства:

Бесстыдный родомонт, иль буйвол, слон иль кит, Гора, полна мышей, о винной бочки вид!85

Повторю еще раз — резкость, превышающая пределы дозволенного, характерна для полемической литературы в целом.

83  Под этим именем Сумароков карикатурно и зло — что было ему вообще свойственно — изобразил Тредиаковского в одноименной комедии.

84  См.: Гринберг М. С., Успенский Б. А. Литературная война Тредиаковского и Сумарокова в 1740-х — начале 1750-х годов. С. 50. О трактате Тредиаковского в целом см. на с. 44–56 указ. соч.

85  Поэты XVIII века. Т. 2. Л., 1972. С. 388. Объектом подобного литературного по-

ношения оказывается здесь Ломоносов.

Как уже говорилось, полемическое содержание выражало себя в разных жанрово-стилистических вариантах: это филологический трактат (иногда, как в случае с «Письмом от приятеля к приятелю», включающий в себя литературную пародию, иногда же сохраняющий свой ученый характер), травестийная поэма (как «Бой стихотворцев» Я. Б. Княжнина, 1765), сатира (очень часто наполненная пародийным содержанием — например, «Сатира на Самохвала» И. С. Баркова), басня («Обезьяна-стихотворец» А. П. Сумарокова), пародийная эпистола (например, «Эпистола г. Елагина к г. Сумарокову», 1753, в списках иногда называвшаяся «Сатирой на петиметров и кокеток»), пародийная же эпитафия. Пародийная подкладка очевидна во многих, если не в большинстве, полемических текстов, особенно — стихо­ творных. Она вносит в них смеховое начало, делающее их динамичными, и не только в плане содержания: движущейся, незастывшей оказывается нередко и их форма. Прежде всего это относится к жанровой принадлежности полемических произведений: один и тот же текст может быть определен как принадлежащий сразу к нескольким жанрам. Особенно показательна здесь «Эпистола г. Елагина к г. Сумарокову», в которой можно увидеть как эпистолу, так и сатиру, о чем и свидетельствует двойное ее название.

Однако на фоне всего этого многообразия86 достаточно отчетливо проступаетосновнойсодержательныйстерженьполемическихстычек, их, если так возможно в данном случае выразиться, магистральный сюжет, который и сводит отдельные полемические выступления в некое единство, делает их целостным явлением словесной культуры середины XVIII столетия, своего рода гипертекстом весьма сложной структуры87. С чем же связан данный магистральный сюжет и как его можно охарактеризовать? Начну несколько издалека.

86  Литература о полемике середины XVIII в. достаточно обширна. Из старых работ прежде всего следует указать на книги Г. А. Гуковского «Очерки по истории русской литературы XVIII в. (Дворянская фронда в литературе 1750–1760-х гг. (М.; Л., 1936) и П. Н. Беркова «Ломоносов и литературная полемика его времени»; много внимания этому кругу вопросов уделено в монографии В. М. Живова «Язык и культура России XVIII в.» (М., 1996). См. также работу: Гринберг М. С., Успенский Б. А. Литературная война Тредиаковского и Сумарокова в 1740 — начале 1750-х годов. М., 2001. Содержательный и краткий обзор литературной полемики XVIII в. дан Н. А. Гуськовым в статье «Литературная полемика» (Три века Санкт-Петербурга. Т. 1.: Осьмнадцатое столетие.

Кн. 1. СПб., 2001. С. 554–556).

87  Недаром в литературоведении литературная полемика обычно рассматривается как определенное содержательно-формальное единство; и в имеющихся публикациях полемических текстов издатели сохраняют то же их понимание. См., например, раздел «Стихотворная полемика. 1750–1760-е годы» в издании: Поэты XVIII века. Т. 2. Л., 1972. С. 371–414 (Библиотека поэта. Большая серия).

VI. Центральными фигурами литературной полемики середины века были, без сомнения, три ведущих писателя той эпохи: Тредиаковский, Ломоносов и Сумароков. Тут, правда, нужна оговорка — участие самого Ломоносова в литературной борьбе было несравненно более сдержанным, нежели поведение его современников. Он, разумеется, болезненно реагировал на нападки своих врагов и принимал против них меры разного порядка, но литературным стычкам предавался со значительно меньшим пылом, чем Тредиаковский, Сумароков или же Елагин (подробнее об этом пойдет речь в § 1 главы 8, посвященной М. В. Ломоносову). И все же Ломоносов, конечно же, один из главных участников литературной полемики — и как действующее, и как страдательное лицо. Он, Тредиаковский и Сумароков — в той либо другой роли, но они постоянно в центре событий. Даже в тех (кстати, не таких уж и редких) случаях, когда спорили не они и не они были конкретным предметом дискуссии, в конечном счете речь шла об оценке именно их заслуг, их вклада в русскую культуру; за всеми частными выпадами неизменно возникал вопрос о тем месте, какое Тредиаковский, Ломоносов и Сумароков занимают в создаваемой ими новой российской словесности. Первенство — вот что обсуждалось, вот что интересовало участников полемики. Поэтому она и носила столь ожесточенный характер: полемисты (и литературные вожди, и авторы помельче, и совсем незаметные, вроде М. С. Собакина) не просто выражали свои эстетические взгляды — полагая себя вправе давать оценки (с их точки зрения, бесспорные в своей справедливости), они создавали каждый свою иерархию писательских сил и требовали как от оппонентов, так и от публики полностью с ней согласиться. Здесь мы сталкиваемся с той же особенностью культурного сознания, что и в случае с литературными соревнованиями: склонностью видеть лишь один правильный путь для достижения искомой цели — так сказать, недиалектичность, проявляющуюся, в частности, в игнорировании многоаспектности подхода к любому явлению, в том числе литературному, которое, таким образом, мыслилось существующим лишь в одной перспективе, вне каких-либо альтернативных возможностей ее ви дения. Если я прав, полагали литераторы той эпохи, то другие, несогласные со мною, совершенно неправы; их надо обличать, и чем резче, тем лучше.

Непримиримость литературных споров дополнительно усиливалась еще некоторыми обстоятельствами. Во-первых, писатели середины XVIII столетия крайне остро ощущали общественную, а точнее сказать, государственную значимость литературы и, далеко не всег-

да встречая сочувственный отклик подобным взглядам, тем не менее активно и даже бесстрашно боролись за публичный статус словесного труда. Пожалуй, наиболее показательна здесь позиция А. П. Сумарокова, проявившаяся, например, в его письмах к Екатерине II: «Никто не может оспорить, что Расин, Лабрюэр и Де Ла Фонтень приумножили чести Франции и чести владения Людовика и не меньше, нежели победоносное его оружие»88 (октябрь 1767). «Царствованию Августа потребен Гораций. Без описателей истории, как бы слава чьей особы ни гремела и как бы настоящему времени дела великие не вверялись, будущие века оные много ослабят»89 (23 сентября 1770) и т. п. Словесным своим поступкам придавали они безусловно историческое значение, видели в них важнейшую форму прославления России в веках. «Желаю единыя пользы моему оте­ честву»90 — эти сумароковские слова, обращенные опять-таки к Екатерине (письмо от 4 июня 1769 г.), с чистым сердцем могли повторить и Тредиаковский, и Ломоносов, и Поповский, и многие другие. Посему в своих литературных оппонентах они видели не представителей иных культурно-эстетических воззрений, но врагов родины, людей, ложными своими делами вредящих славе России. Это, естественно, придавало полемике особо резкий характер, а кроме того, обусловливало тот оттенок личной вражды, который сразу же бросается в глаза при чтении полемических текстов середины XVIII столетия. Действительно, спор об идеях почти всегда переходил, как уже отмечалось, в обличение конкретных людей, причем обличение чрезвычайно резкое — это является вторым из тех факторов, что сейчас рассматриваются. А личностный (в смысле — направленный на личности, а не только на идеи) характер споров по вполне естественным причинам усиливал их непримиримость, делая полемическую атмосферу середины XVIII в. весьма напряженной. Подобное отношение к литературным спорам (как и очень многое в интересующем нас феномене) обусловлено прежде всего эстетическим сознанием эпохи. Дело в том, что рефлективный традиционализм, еще полностью определявший художественное сознание литераторов се-

редины XVIII в. (как говорилось в начале главы 4), предполагал пер-

сонификацию идеи художественного совершенства в конкретной исторической личности — высшие достижения в какой-либо литературной сфере (обычно — в жанре) неразрывно связывались с об-

88  Письма русских писателей XVIII века. Л., 1980. С. 108.

89  Там же. С. 142. 90  Там же. С. 123.