ИРЛ 18 век

свое, но и чуждые государства проходя, приискуеши силе мудрость и мудрости силу, труди отечество наше пользующыя предпочитая над твой собственный покой. <...> О дивнаго и не многия образцы имущаго тщательства! Коликих собственных убылей требует толь долгое странствие в имение, во времени, во здравии, в сожитии любимой крови! Вся сия презрел, всех не пощадел еси, едину имея честную несытость, еже бы паче и паче Россию пользовать»78.

Идея пользы выходит в «Слове» Феофана Прокоповича на первый план; служение государству, в данном случае служение самого царя, оценивается как высшая добродетель. Прокопович размышляет и говорит в полном согласии с духом петровских начинаний, с центральным нервом реформ. Но сугубо петровская идеология преломляется традиционным жанром, государственный пафос редуцируется религиозным духом торжественного слова и искомая царем и его верными соратниками пангосударственность ускользает из рук: получается, что в конечном счете величие государственного деятеля зависит от соответствия его поведения религиозным представлениям, слову Божию. Польза государства будет действительно пользой только при ее подчинении высшим законам.

Петр хотел не этого; как говорилось во второй главе, он и Церковь (пусть только внешне, в организационных ее формах) желал подчинить государственной пользе. Но в панегирике выразить этот идейный комплекс не удалось — несмотря на колоссальное литературное дарование Феофана, — да и не могло удастся; для этого требовался, новый жанр, который в первой трети XVIII в. лишь нащупывался — жанр торжественной оды. В церковном же слове старая форма, насыщенная памятью жанра, не давала государственной идее стать семантической доминантой текста. Старое с новым стыковалось с немалым трудом79.

V.ФеофанПрокоповичкакписательотличалсяудивительнымчувством меры, как никто из своих современников владел он умением отчетливоивнятновыразитьмысльвнаписанномслове.«Прокопович в проповедях обнаруживает искусство быть безыскусным: его инте-

78Прокопович, Феофан. Сочинения. С. 67.

79Говоря о семантической структуре данного «Слова...», надо также иметь в виду и его аллегорический смысл, создаваемый проекцией библейской истории на реальность петровского времени. Именно с ним связана подспудно звучащая в тексте, но чрезвычайно важная идея о том, что деятельность Петра открывает принципиально новую эпоху в истории России, как призыв Христа апостолов ознаменовал грандиозные перемены в земной истории. Многочисленные эквивалентности между временны м и вечным, рассыпанные в данном тексте, делают его предельно интересным для углубленного анализа.

ресует мысль, а не формальная изысканность. Мысль он может уточнять, развивать, это движение идеи, а не самодельное усложнение риторического приема»80. Такое напряженное бытие идеи определяет композиционную целостность его ораторских сочинений, соразмерностьихчастей,нонаболеевысокомихуровне,уровнехудожественноидейной семантики в его проповедях ощутим некий задор, несовпадение намерения автора интенции жанра. Задор этот свойственен не одному Прокоповичу, он — общая черта ораторской прозы того времени, ощущаемая, скажем, и в словах Гавриила Бужинского, посвя-

щенных непосредственно Петру: «Sermo Panegyricus in Diem Natalem Serenissimi ac Potentissimi Petri Magni...» («Похвальное слово, произ-

несенное в празднуемый уже в 52 раз день рождения всепресветлейшего и державнейшего Петра Великого...», 1723) и «Слово в день годищного помяновения во блаженной памяти представльшагося благочестивейшего государя Петра Великого...» (1726).

Особый интерес представляет второе из них. В этом посмертном панегирике Гавриил стремится показать почти сверхъестественные заслуги Петра: «...не щадящие дражайшия души своея за отечество свое, за други по вере христианской, а по богодарованному скипетру за подданныя своя. Не щадяще души своея в трудах и подвигах, в мразе и знои, в путешествии и мореплавании, в бедственных на земли странствованиях, и в многомятежнейших и бедственнейших морских обуреваниях. Не щадяше души своея в баталиях, егда в толиком был случаи,яконадражайшейглавеегошляпапулеюпероиятельскобысть пробита. Не щадяше жизни своея в мореплавании, яко единою в толиком был на Балтийском мори обуревании, идеже уже всякая надежда спасения пресечена бысть. Вся же сия претерпевал за отечество...»81.

Подобные поразительные труды и дают Отцу Отечества особое право — жить после смерти; Петр Великий отмечен неким бессмертием — вот, собственно говоря, центральная тема этого слова, постоянно варьирующаяся на протяжении всего текста и определяющая его семантический сюжет. Она и позволяет видеть в «Слове» Гавриила «безусловно важный» этап «в истории сакрализации Петра I в русской культуре»82, вписывая его тем самым в важную линию русского самосознания конца XVII — первой половины XIX в., как раз и связанную с сакрализацией монарха83.

80Автухович Т. Е. Литературное творчество Феофана Прокоповича: дис. ... канд.

филол. наук. Л., 1981. С. 19.

81Петр I в русской литературе XVIII века. Тексты и комментарии. СПб., 2006. С. 119.

82Николаев С. И. Гавриил Бужинский. Комментарии // Там же. С. 336.

83См. об этом: Успенский Б. А., Живов В. М. Царь и Бог // Успенский Б. А. Избр.

труды. М., 1994. Т. 1. С. 110–218.

Однако в анализируемом тексте эта сакрализация не вполне получается — по тем же причинам, почему и Феофан Прокопович не смог выразить в панегирике свои идеи в таком объеме и полноте, как это удавалось ему в трактатах: стратегии церковного красноречия невольно направляют смыслопорождающий процесс в привычную для них сторону. В результате сакрализация «неприметным образом» (как говаривали в XVIII столетии) заменяется другой идеей, на сакрализацию внешне очень похожей, но внутренне принципиально ей противоположной — идеей обожения. «Петр великий аще и умре, но жив есть, смерть ему не унесла, но принесла живот, не отъят, но даров жизнь»84 не потому, что своими неусыпными трудами и попечениями о «людях своя» он приобрел харизму, в чем-то ставящую его рядом с Богом, а потому, что, следуя заветам Христовым, Христу постоянно подражая, он развил в собственной душе образ Божий. По логике проповеди Петр бессмертен не столько потому, что он царь, но в первую очередь потому, что поступал как верный Христов подражатель. Недаром приведенный выше отрывок из «Слова» Гавриила начинается крайне важными в контексте наших размышлений словами: «В сей любви Петр истинный подражатель Христа Господа». Завершение этого фрагмента, пожалуй, еще более значимо: обобщая заслуги императора, проповедник говорит: «Вся же сия претерпевал за отечество» — и тут же делает предельно весомый комментарий: «полагал душу свою за други своя». Это прямая библейская цитата: «Больши сея любви никтоже имать, да кто душу свою положить за други своя» (Ин. 15: 14); в данных словах, обращенных к апостолам в преддверии Крестных Его мук, Христос определил высшие уровни духовного бытия человека: так живущие люди не умрут, а наследуют жизнь вечную. Это с Петром и происходит — как, впрочем, произошло бы и с любым другим христианином, способным на столь высокий духовный подвиг. Пангосударственная идея сильно потесняется (если не вытесняется вовсе) идеей сугубо христианской. Таковы условия жанра.

VI. Церковное красноречие Петровской эпохи, преломляясь в художественном слове (в самом широком смысле этого понятия), т. е. в слове предельно осмысленном, контролируемом и авторитетном, может быть, в наиболее обостренном виде передает литературную (и культурную в целом) ситуацию того времени. Оно показывает, в каком аспекте следует говорить о смешении разнородных элемен-

84 Успенский Б. А., Живов В. М. Царь и Бог // Успенский Б. А. Избр. труды. С. 112.

тов в функционировании литературных жанров, демонстрирует то сопротивление, какое оказывала петровским реформам русская словесная культура. Речь здесь идет не о сопротивлении сознательном, выразившемся, например, в народных легендах о Петре-Антихристе или старообрядческих сочинениях, а о вещах более глубоких и потому более важных — о том, как бессознательно, под пером петровских единомышленников, происходила трансформация вносимых Преобразователем (или значительно активизированных им) в русское самосознание идей, как происходило наполнение старых форм новым содержанием, как это новое содержание приспосабливалось к существующим традициям, смягчалось и видоизменялось. Так стихийно, без волевого усилия писателей начал формироваться в литературной культуре ответ на вызов, брошенный национальному самосознанию реформами Петра. Повторю — стихийно: не авторы, но литературные тексты сами по себе, по своей природе хранителей культурной памяти, определяли многие происходившие в литературной культуре начала XVIII в. процессы. Возникающее здесь — и, как правило, невольное — противоречие наделяло ораторскую прозу особенным внутренним напряжением, которое и делало проповедь эстетически самым ярким жанром петровского времени.

Торжественное красноречие раскрывает еще один вариант того хаотического смешения разнообразных элементов, которое, как уже говорилось, является определяющей, своего рода конституирующей чертой литературной культуры первой трети XVIII в.85 Данная особенность по-разному проявляется в различных регистрах литературной жизни: в одних приоткрываются одни его аспекты, в других — другие, в третьих — третьи. Но суть этой важнейшей культурной

85 Кроме сказанного выше, надо указать еще на одну форму подобного смешения, часто встречающуюся в ораторской прозе (например, в словах Гавриила Бужинского) и состоящую в постоянном соединении библейских пророков, героев и святых с персонажами античной мифологии и историческими деятелями греческой и римской истории. Подобное смешение, характерное для художественного сознания барокко, в русских условиях приобретало особую резкость: русский читатель не был готов к восприятию античной мифологии во внерелигиозной плоскости, исключительно как факта искусства. И появление античных мифологических персонажей прямо-таки скандализировало современников Петра, а их соседство с библейскими героями усиливало ощущение слома и хаоса. При этом необходимо иметь в виду, что «введение античности в русскую культуру носило у Петра целенаправленный характер» (Николаев С. И. Эпоха Петра I // История русской переводной художественной литературы. Древняя Русь. XVIII век. Т. 1: Проза. СПб., 1995. С. 84), так что и здесь реализация петровских культурных планов в литературной плоскости приводила к бессистемному соединению разнородных элементов.

особенности петровского времени во всех случаях остается неизменной: старое и новое недостаточно стыкуются, потребности петровских реформ и их результаты требуют и влекут за собою принципиальное обновление, которое, однако, полностью произойти не может — слишком серьезно сопротивление со стороны традиционного по своему материалу словесного искусства. В результате структурообразующие связи между отдельными звеньями культуры крайне ослабевают и возникают фрагментарность и известная хаотичность, которые в настоящей главе были рассмотрены на стилистическом, текстовом и жанровом уровнях литературной культуры. Их можно увидеть и на уровне более высоком — на примере писательского типа петровского времени. Рассмотрение этой проблемы и будет составлять предмет следующей главы.

Литература

Тексты

Петр I в русской литературе XVIII века. Тексты и комментарии / отв. ред. С. И. Николаев. СПб., 2006.

Русская силлабическая поэзия XVII–XVIII вв. / вступ. ст., подг. текста и примеч. А. М. Панченко; общ ред. В. П. Адриановой-Перетц. Л., 1970.

Русские повести первой трети XVIII века / исслед. и подг. текстов Г. Н. Мои-

сеевой. М.; Л., 1965.

Исследования

Алексеева Н. Ю. Русская ода. Развитие одической формы в XVII–XVIII веках.

СПб., 2005.

Елеонская А. С. Русская ораторская проза в литературном процессе XVIII века.

М., 1990.

Ливанова Т. Русская музыкальная культура XVIII века в ее связях с литературой, театром и бытом. Исследования и материалы. М., 1952. Т. 1.

Николаев С. И. Литературная культура Петровской эпохи. СПб., 1996. Панченко А. М., Моисеева Г. Н. Новые идеологические и художественные явле-

ния литературной жизни первой четверти XVIII века // История русской литерату-

ры: в 4 т. Л., 1980. Т. 1. С. 408–445.

Г л а в а 4 Писатели Петровской эпохи

§1. Изменение типа писателя

илитературная ситуация

I. Могучее культурное брожение, явившееся следствием реформ Петра I, охватывает, как не раз уже говорилось, всю словесность 1700–1730-х гг. Заметно оно и при обращении к типу писателя — фактору, многое определяющему в литературной культуре. Само это понятие — «тип писателя» — активно вошло в русскую филологическую науку прежде всего благодаря работам А. М. Панченко, в первую очередь его книге «Русская стихотворная культура XVII века» (Л., 1973). Конечно, связанный с этим понятием круг вопросов и до работ А. М. Панченко попадал в поле зрения исследователей — и в своем практическом преломлении, когда речь заходила о биографии того или иного литератора, его авторском самосознании или писательской репутации, и в теоретическом аспекте, например в концепции литературного быта, предложенной во второй половине 1920-х гг. Б. М. Эйхенбаумом1. Но статус литературоведческого понятия и научной проблемы тип писателя обрел все же под пером А. М. Пан­ ченко.

В самом общем смысле в типе писателя можно видеть совокупность представлений о характере художественного творчества, его основных задачах и конечных целях, о соотношении литературного труда с религиозными представлениями общества и его основными социальными импульсами, о его месте среди других видов духовноинтеллектуальной деятельности. К типу писателя относится и социальная репутация автора, причем данное понятие предполагает рассмотрение входящих в него составляющих сразу в двух взаимодополняющих ракурсах — с точки зрения самого писателя, так сказать, изнутри, и с позиций социума — извне. Подобная многоаспект-

1 См.: Эйхенбаум Б. М. Мой временник. СПб., 2001. С. 61–125 (книга была опубликована в 1929 г.).

ность позволяет через тип писателя показать литературную культуру в относительной ее полноте.

Вопрос о писательском типе применительно к Петровской эпохе дополнительно осложняется одним чрезвычайно важным обстоятель- ством —особымпоотношениюкавторствухарактеромлитературной культуры того времени. Как известно, в позднее Средневековье активно нарастал процесс индивидуализации словесного творчества2; все более отчетливо проявлялось авторское начало. Но полностью индивидуализироваться творческий акт не мог — этому препятствовал риторический характер словесности. Вне зависимости от степени осознания этой риторичности словесная деятельность была реф­ лективно-традиционалистской: она всегда опиралась на традиции, размышляя при этом и над данными традициями, и над собственным поведением. Такая саморефлексия могла проявлять себя по-разному. В европейской культуре, так или иначе ориентированной на Рим, католической, а позднее католическо-протестантской, она принимала форму трактатов по риторике; так же обстояло дело и в Византии. Мирправославногославянствариторическойтеорииввидеотдельных трактатов не знал; его письменность, «упрощенно говоря, ориентировалась на тексты в их парадигматической функции, а не основывалась на правилах, отражающих ее порождение»3. В Pax Slavia Orthodoxa4, куда входила и древнерусская словесность, традиция определяла литературное творчество не через следование определенным нормативным предписаниям, закрепленным в риториках и поэтиках, а посредством подражанияобразцовым(выражаясь языкомсовременной науки — прецедентным) текстам, которые эту традицию и хранили. В этом случае саморефлексия языка над самим собой была, естественно,ослаблена5.Нонеследуетвовсеотрицатьмоментаосмысления древнерусским книжником словесного своего труда. Оно обнаруживалось, в частности, в глубоком понимании связи между жан-

2 Данная проблема постоянно находилась в поле интересов Д. С. Лихачева. См., напр.: Лихачев Д. С. Человек в литературе Древней Руси. Л., 1959.

3 Лахманн Р. Два этапа риторики «приличия» (Decorum) — «Риторика» Макария и «Искусство риторики» Феофана Прокоповича // Развитие барокко и зарождение классицизма в России. М., 1989. С. 149.

4 О Pax Slavia Orthodoxa см.: Пиккио Р. Slavia Orthodoxa: Литература и язык. М., 2003.

5 О проблемах античной и средневековой риторики в связи с литературной традицией см. знаменитую и классическую книгу Э.-Р. Курциуса (Curtius E.-R. European Literature and the Latin MiddleAges. London, 1953; 1-е изд. на немецком языке — Bern, 1948).

См. также: Аверинцев С. С. Риторика и истоки европейской литературной традиции. М., 1996.

ромиприсущимиемуязыковымисредствами,вследованиижанровым канонам и в выборе подходящих случаю стилистических формул и топосов6. И в самом тексте нередко находим размышления его составителя над собственной творческой работой. Что же до того, что выражаются они в виде формул, переходящих из текста в текст (как, например, слова о недостатках и несовершенствах в житиях), то это лишь подчеркивает их традиционность. Рефлективно­ -традициона­ ­ листское начало присуще и древнерусской литературе.

В середине же XVII в., в связи с активным проникновением рито- рическойтеориивсловеснуюдеятельностьсперваЮго-ЗападнойРуси (Украины и Белоруссии), а затем и Руси Московской, риторический тип русской литературной культуры приобрел тем более законченный и достаточно строгий характер. Это не могло не усилить его влияния на проблему авторства; речь здесь и далее идет не об атрибуции текста конкретному автору, но о роли автора, т. е. индивидуального, неповторимого эстетического субъекта, в созидании текста.

II. А. В. Михайлов исключительно точно определил риторическую словесность как культуру «готового слова»: «У автора нет прямого доступа к действительности, потому что на его пути к действительности всегда стоит слово, — оно сильнее, важнее и даже существеннее (и в конечном счете действительнее) действительности, оно сильнее и автора, который встречает его как „объективную“ силу, лежащую на его пути; как автор, он распоряжается словом, но только в той мере, в какой это безусловно не принадлежащее ему слово позволяет ему распоряжаться собою как общим достоянием или реальностью своего рода. Главное — что слово встает на пути автора, и всякий раз, когда автор намерен о чем-либо высказаться, особенно же если он желает сделать это вполне ответственно, слово уже направляет его высказывание своими путями. Такое слово заготовлено наперед — самой культурой, оно существует в ее языке, и такое слово оправданно именовать готовым, вслед за А. Н. Веселовским, имея при этом в виду, что такое готовое слово есть вообще все то, что ловит автора на его пути к действительности, все то, что ведет его своими путями или, может быть, путями общими, заранее уже продуманными, установившимися и авторитетными для всякого, кто пожелает открыть рот или взять в руки перо, чтобы что бы то ни

6 Данные вопросы, с разной степенью панорамности, рассматривались многими исследователями. Из сравнительно недавних работ, претендующих на известное обобщение, см. оригинальную монографию В. В. Колесова «Древнерусский литературный язык» (Л., 1989).

было высказать»7. В этих условиях главная цель автора состоит не в том, чтобы породить новый, необычный, ни на что не похожий текст, а в том, чтобы создать текст авторитетный. Эта авторитетность не исключает своеобычия, даже не препятствует ему — историческое пространство риторической словесности изобилует неповторимыми художественными достижениями, достаточно назвать Данте, Д. Чосера, Т. Мэлори, М. Сервантеса, Дж. Донна, Я. Гриммельсгаузена или же сравнить П. Корнеля и Ж. Расина, но понимание оригинальности было в то время существенно другим, нежели позднее. Прежде всего она не была противопоставлена традиционности: можно быть оригинальным, оставаясь в чем-то схожим с предшественниками. Своеобразие для культуры «готового слова» заключалось не в предельном обновлении, но в индивидуальном преломлении этих «готовых слов» конкретным литератором. Авторы риторической эпохи следовали за интенциями, уже накопленными словами в ходе их функционирования, руководствовались эксплицированными в риторических трактатах и поэтиках правилами и даже активно пользовались «чужими» словами — чужими в самом прямом смысле, т. е. принадлежащими другим писателям, и нередко большими фрагментами, заимствованными у них. Но эти взятые из словесной культуры, а не придуманные ими самими слова — стилистические формулы и поэтические образы, композиционные принципы, содержательные комплексы и т. п. — они пропускали через себя, наполняя, если выразиться метафорически, жизнью и потребностями собственной души. Общее они использовали (в меру собственного таланта) каждый по-своему. В результате риторические писатели создавали произведения, с одной стороны, легко возводимые читателями к хорошо знакомым жанровым моделям (включающим в себя тематические, стилистические и содержательные компоненты), с другой же — внутренне новые, являющиеся органическим претворением в слове, запечатлением в нем ответственно творящего индивидуума. Поэтому никакого однообразия — при несомненном внешнем сходстве — не возникало.

При этом эстетические авторитеты, образцы почитались неукоснительно и трепетно; недаром лучшей похвалой писателю было его уподобление предшественнику, основанное на жанровом либо тематическом принципе, или же на общей художественной атмосфере. Так, Ломоносов — «Пиндар, Цицерон, Вергилий, слава россов», «на-

7 Михайлов А. В. Поэтика барокко: завершение риторической эпохи // Михайлов А. В. Языки культуры. М., 1997. С. 117.

ших стран Малерб», Сумароков — «Северный Расин», Державин — «наш Гораций» и т. д. Это не значило, что Ломоносов неотличим от Пиндара или, тем более, является простым его подражателем. Дело заключалось в другом: рефлективный традиционализм предполагал персонификацию идеи художественного совершенства в конкретной исторической личности, особо значимой для судеб или европейской литературы в целом, или (что бывало чаще) какого-нибудь влиятельного жанра. И сопоставление с таким человеком обозначало, что сравниваемый автор также приблизился к высшему эстетическому уровню, достигнул в литературном деле бесспорных высот, а созданные им тексты авторитетны в высшей степени.

Подобные эстетические представления, конечно, свойственны не одному петровскому времени. Они обнаруживаются на протяжении всей культуры «готового слова», охватывающей более двух тысяч лет (от классической Греции до рубежа XVIII–XIX вв.). В России эти воззрения отчетливо проявляются и позже, на что, кстати, указывают приведенные выше примеры, относящиеся к середине и даже концу XVIII столетия. Но для нас важно сейчас то, что они присут-

ствовали и в литературной культуре первой трети XVIII в. Не осознавая их, нельзя говорить о писателях петровского времени.

III. Описанный А. М. Панченко переворот в писательском самосознании, обусловивший кардинальное изменение типа писателя, в самом общем виде можно определить как отход от религиозных представлений о смысле литературного труда: писатель перестает воспринимать словесное дело как способ душевного спасения и становится частным человеком. Результат данного переворота в полном масштабе ощутился в литературной жизни уже в послепетровское время; литератор нового типа, в чьем облике полностью реализуются намеченные петровскими реформами черты, появляется только на рубеже 1720–1730-х гг.: это А. Д. Кантемир и В. К. Тредиаковский. В их творчестве немало особенностей именно переходной эпохи, но своей авторской модальностью со старым писательским типом, как он определился к рубежу XVII–XVIII вв.8, они если и связаны, то лишь в крайне незначительной степени. Непосредственно же в петровское время писатели, наряду с новыми чертами, обусловленными секуляризацией отношения к писательскому труду, сохранили и немало качеств вполне традиционных. Здесь вновь видим — и, воз-

8 Он подробно описан А. М. Панченко в упоминавшейся уже монографии «Русская стихотворная культура XVII века».

можно, с особой наглядностью — те бессистемность и смешение старого и нового, которые, как многократно повторялось, являются отличительными признаками литературной культуры этой эпохи.

Такая замедленность перехода к новому типу писателя объясняет- сянесколькимиобстоятельствами.Во-первых,требовалисьизменения глобального характера, которые не могли произойти сколько-нибудь быстро, тем более когда речь идет о литературе. Анализ торжественного красноречия петровского времени с предельной наглядностью обнажил это глубинное сопротивление словесного материала устремлениям петровских реформ. Вновь повторю — здесь мы имеем дело не с осознанным и преднамеренным несогласием авторов, а с чем-то гораздо более важным — с противодействием самого литературного слова, которое, проявляясь в виде коннотативных лексических значений,стилистическихтрадиций,семантическогоореолажанра,топики и т. п., в полной мере не подчинялось требованиям происходивших в культуре преобразований. Это слово, казалось бы, служило новой идеологии, но в действительности существенно ограничивало ее и в какой-то степени даже меняло. Овеществленная в литературном языкенациональнаяпамять,значительноподкрепляемаяосновнымипринципами культуры «готового слова», невольно и неизбежно усиливала в культуре традиционные начала, что, естественно, делало утверждение нового писательского типа весьма неспешным.

Вторая причина длительности данного процесса располагается в несколько иной плоскости. Эмансипировавшись от доминирования религиозных интенций, писатель начинает воспринимать литературный труд как частное, личное дело, причем, по мнению А. М. Панченко, довольно быстро определяются две разные возможности конкретной реализации этого дела: писать, служа государству, становясь своего рода литературным чиновником, — или писать для развлечения, на досуге, в свободное время. Оба модуса писательской модальности тесно связаны между собой и на практике трудно разделимы, примером чему может служить поэтическое творчество А. Д. Кантемира. С одной стороны, его литературные занятия им мыслились и декларировались в стихотворных текстах как своего рода отдохновение от государственных дел, с другой же — нетрудно заметить их наполненность (имею в виду его первые сатиры) теми идеологемами и политическими установками, что определяли его общественное поведение на рубеже 1720–1730-х гг., когда Кантемир активно вмешался в политическую жизнь империи. Может быть, только в двуединстве данных модусов новый писательский тип и мог осуществить себя в литературной культуре. Во всяком случае, возможность

функционирования писателя как чиновника — вне параллели с писателем, пишущим на досуге для развлечения, — представляется весьма проблематичным: в этом случае из его сочинений начнет выветриваться литературность, т. е. совокупность определенных, хотя и ускользающих от аналитического внимания качеств, которые и позволяют квалифицировать данный продукт письменной речевой деятельности как относящийся к сфере искусства. В известной мере это и произошло в первой четверти XVIII столетия. Преимущественное внимание к утилитарной стороне любой, в том числе и литературной, деятельности и подчас напряженный поиск пользы, в соединении с личными вкусами императора привели к выдвижению на первый план писателя-чиновника (чиновника не обязательно по форме, но неизменно по духу). Однако полное погружение в государственные интересы невольно ставило создаваемые тексты на границу литературы. И это приветствовалось — пусть и бессознательно. Наверное, самой представительной для петровского времени писательской фигурой оказался В. Н. Татищев. Тот факт, что хронологически он далеко выходит за ее пределы, ничего не меняет: в нем с особой полнотой выразились наиболее характерные для петровских реформ особенности пишущего человека, причем элементов старого типа писателя, обнаруживаемых, скажем, у Феофана Прокоповича, в облике Татищева не найти. Это писатель, который прямо порожден происходившими в первой четверти столетия изменениями. Но при всех своих несомненных литературных достоинствах Татищев с литературой связан несколько касательно. Безусловно, в понимании XVIII в. он писатель (недаром его имя Н. И. Новиков включил в «Опыт исторического словаря о российских писателях», а Н. М. Карамзин — в «Пантеон российских авторов»), но только в том смысле, в каком писателем оказывается всякий, берущийся за перо.

Лишь в конце 1720-х гг. второй вариант светского автора — автор развлекающий или же творящий в собственное удовольствие — стал играть в литературной культуре по-настоящему значимую роль9. При

9 Конечно, в литературе петровского времени можно обнаружить немалое количество развлекательных текстов. Однако в своем большинстве они относятся к массовотрадиционалистской составляющей литературной культуры (повести, любовная поэзия), в которой момент авторства был существенно ослаблен и внутри которой вообще трудно говорить об изменении писательского типа. Литераторы, условно говоря, элитарной ориентации также создавали тексты «для себя», не связанные с выполнением государственного заказа (например, некоторые стихотворения Феофана Прокоповича), но, вопервых, удельный весь этих текстов был невелик, а во-вторых, и они нередко оказывались связанными с общественным статусом и судьбой автора (как знаменитое Феофаново стихотворение «Плачет пастушок в долгом ненастьи»).

этом он сложно корреспондировал — нередко, а возможно и как правило,впределаходнойлитературнойбиографии —слитератором- чиновником, что видим в творческом облике и А. Д. Кантемира, и особенно В. К. Тредиаковского. С некоторой натяжкой можно назвать в этом ряду и М. В. Ломоносова. Даже у А. П. Сумарокова — литератора уже иной исторической формации — обнаруживается интересующее нас соединение. Данный факт и ознаменовал окончание перехода к новому типу писателя, его полное и безоговорочное утверждение. Однако произошло это уже в другой период истории русской литературы XVIII в. — в 1730–1760-е гг. В Петровскую же эпоху новый тип писателя (как и все в литературной культуре) проходил стадию своего становления — весьма неустойчивого и противоречивого.

IV. Взглянув на ведущих литераторов Петровской эпохи в ракурсе рассматриваемой нами проблемы, можно обнаружить определенную эволюцию писательского типа; при всей вихреобразности культурных движений того времени ощутим их вектор: происходит медленное, но поступательное движение от старого к новому. В свете этого последовательного процесса писателей начала XVIII в. можно условно разделить на три типологические группы, находящиеся между собой в отношениях исторической сменяемости.

Первая группа представлена Димитрием Ростовским и Стефаном Яворским. Это уже привычный для великороссов тип украинского интеллектуала на московской службе. Именно такие люди и были главной движущей силой европеизации на первом ее этапе — при Алексее Михайловиче, Федоре Алексеевиче и царевне Софье. Петр обратился к ним в известной мере вынужденно — никаких других более подходящих интеллектуалов у него под рукой просто не было. Димитрий и Стефан были действительно людьми высокообразованными, да к тому же литературно высокоодаренными. Но и по своим интересам, и по складу души, и по характеру они мало подходили в качестве исполнителей предначертаний царя. Цели, которые он перед собой ставил, были им не близки. При этом, будучи монахами — не столько внешне, сколько внутренне, — они прежде всего направляли свой ум к Богу, что, между прочим, делало их в чем-то независимыми (несмотря на явно не бойцовский темперамент) от власти светской. Результатом были конфликты с Петром — Димитрий до них не дожил, зато Стефан испытал на себе государево недовольство сполна. Данных авторов, если не побояться анахронизма, следует назвать «попутчиками» петровских реформ. В какой-то момент их

136

разрыв с царем оказался неизбежным; обе стороны остались недовольны друг другом.

Определенный аналог Димитрию Ростовскому и Стефану Яворскому в массово-традиционалистской культуре представляет И. Т. Посошков. При горячем рвении, направленном на умножение царских сокровищ и обогащение всего народа, он также оставался человеком ушедшей эпохи. Многое в петровских начинаниях Посошков горячо поддерживал, но его временем был, скорее, предшествующий период.

Самым заметным выразителем второй группы был, несомненно, Феофан Прокопович — наиболее яркий (и в смысле репрезентативности, и в отношении таланта) писатель Петровской эпохи. Насколько мы можем судить о его истинных взглядах, он очень и очень многое в преобразованиях начала XVIII в. горячо поддерживал; реализации же некоторых из них Феофан способствовал непосредственно и весьма активно. Направленность и самый дух происходивших по воле Петра преобразований в целом его вполне устраивали

инаходили в нем чрезвычайно способного сторонника, недаром Феофан со второй половины 1710-х гг. становится главным исполнителем идеологических поручений царя. Новые черты проступают

ив писательском его облике. Но до конца от традиций интеллектуального барокко второй половины XVII столетия Феофан не оторвался. Социальным статусом (ученый монах), характером образованности и кругом умственных интересов, теми литературными жанрами, к которым он тяготел, — всем этим Феофан Прокопович во многом напоминал старших современников, в частности главного своего оппонента Стефана Яворского. Новое содержание, отвечающее сути реформ и собственному мировоззрению, он вкладывал (наверное, как никто другой из литераторов того времени) в старые формы; смешение старого с новым присуще ему в предельной степени. Кроме Феофана в этом же ряду следует назвать и Гавриила Бужинского, чье творческое наследие, прежде всего проповеди, представляют несомненный интерес.

Среди авторов, составляющих третью типологическую группу писателей первой трети XVIII в., интереснее всех, наверное, В. Н. Татищев. Все его поведение как пишущего человека определяет отказ от религиозного понимания писательского предназначения и подчинение себя государственным интересам. В этом отношении Татищев как литератор оказывается подлинным продуктом петровских реформ, в частности, и в том, что художественное начало в его твор-

137

честве, как уже говорилось, почти отсутствует10. Так же как и Феофан, Татищев не одинок, среди близких ему по духу писателей следует назвать, например, В. Е. Адодурова.

Сравнив выделенные нами группы писателей, нетрудно заметить явную и однонаправленную эволюцию писательского типа в пределах петровского времени: каждая следующая из них оказывается все более соответствующей целям, которые ставил перед собой в культурной политике Петр. Пожалуй, никакой другой регистр литературной культуры не демонстрирует с такой полнотой и последовательностью как механизмы воздействия замыслов и начинаний царя на литературную жизнь, так и то, как протекали процессы их «переваривания» и в какой степени они усваивались.

Впрочем, не следует преувеличивать четкость и предопределенность происходивших перемен. Жизнь культуры принципиально далека от отчетливых логических формул и никак не укладывается в схемы. Так происходит и с эволюцией типа писателя: казалось бы, в нем нарастает секуляризированность, движение идет в сторону вытеснения религиозных интенций и окончательного формирования светского автора. Однако на самом излете Петровской эпохи, в первой половине 1730-х гг., появляется Петр Буслаев, замечательная поэма которого «Умозрителство душевное…» (1734) гораздо ближе интенсивностью запечатленных в ней религиозных переживаний Симеону Полоцкому, Сильвестру Медведеву или «Пентатеугуму» Андрея Белобоцкого, нежели полуделовым сочинениям Татищева. Подобные зигзаги в истории литературы достаточно обычны.

§ 2. Украинские монахи-интеллектуалы

вконтексте великорусской литературной жизни (Димитрий Ростовский и Стефан Яворский).

И. Т. Посошков

I. Первыми — и хронологически, и типологически — писателями Петровской эпохи стали «латинствующие». Так называли монаховинтеллектуалов, усвоивших западную культуру в духе первого этапа европеизации.Нарядуслюбовьюклатыниизнаниемантичныхавторов, нарядуспрактическимитеоретическимусвоениемриторикиэтилюди

10Почти — так, как в «Истории…» Татищева обнаруживаются именно литературные,

ане научные принципы изложения материала.

соприкоснулисьискатолическимбогословием —многиеизнихпрош- ли выучку в католических коллегиумах Речи Посполитой (да и других стран).Определенноевоздействиекатолическихпредставлений,вчастности о моменте пресуществления Святых Даров в ходе литургии, им было свойственно, посему их и прозвали «латинствующими».

У истоков этой линии в развитии русской образованности и литературы безусловно стоит Симеон Полоцкий. Другим выдающимся деятелем «латинствующих» был его ближайший ученик и последователь Сильвестр Медведев, даже живший с Симеоном в одной келье. Сильвестр яростно отстаивал свои позиции — в том числе и бого­ словские — в спорах с патриархом Иоакимом и своими главными конкурентами в области образования братьями Лихудами, до тех пор пока не погиб на плахе после разгрома правительства царевны Софьи, которая ему открыто покровительствовала. К «латинствующим» относились и крупнейшие представители западнорусской образованности «второго призыва» — Стефан Яворский и Димитрий Ростовский. Кстати, Димитрий открыто поддержал Сильвестра Медведева в споре о времени пресуществлении Святых Даров11. Необходимо также упомянуть и имя Кариона Истомина.

На рубеже XVII–XVIII вв. «латинствующие» вели в Москве боль-

шую культуртрегерскую работу и одновременно яростно полемизировали — как со старообрядцами, так и с представителями никонианской церкви — традиционалистами, вроде последних древнерусских патриархов Иоакима и Адриана, и «грекофилами», такими как Епифаний Славинецкий и Евфимий Чудовский или братья Лихуды12. Победа Нарышкиных привела к ослаблению позиций «латинствующих», которым покровительствовали старшие дети Алексея Михайловича, однако, когда Петр обратился к культурной политике, их положение вновь упрочилось; царь вначале опирался именно на них. Это, в частности, проявилось в поставлении Димитрия и Стефана на митрополичьи кафедры — Димитрий был назначен митрополитом Ростовским и Ярославским в январе 1702 г., Стефан — митрополитом Рязанским и Муромским и того ранее, 7 апреля 1700 г.13

11Панченко А. М. Русская стихотворная культура XVII века. Л., 1973. С. 122–123.

12«Грекофилами» называли представителей ученого духовенства, полагавших, что основные импульсы дальнейшего развития русской церкви, в том числе в сфере образования, должны быть получены из Греции. С традиционалистами «грекофилы» достаточно легко находили общий язык, хотя в действительности «грекофильство» в интеллектуальной области являлось лишь смягченным вариантом «латинствования».

13Роль «латинствующих» в культурной жизни конца XVII — начала XVIII в. освещалась А. М. Панченко в неоднократно упоминавшихся его исследованиях. См. также: Живов В. М. Из церковной истории времен Петра Великого. М., 2004. С. 5–68, 119–130.