Декарт - елизавете 42

Эгмонд, 1 сентября 1645 г.

[...]Поскольку в ответ на мои слова относительно блаженства, целиком и полностью зависящего от свободы воли, и существующей для всех людей возможности достичь этого блаженства без какой-либо помощи извне Вы очень верно заметили, что бывают болезни, уничтожающие способность рассуждать и тем самым — возможность для здравомыслящего ума испытывать довольство, это Ваше замечание указало мне, что написанное мной обо всех людях в целом может распространяться лишь на тех, кто свободно пользуется своим разумом и благодаря этому понимает тот путь, которого они должны держаться, дабы достичь упомянутого блаженства. Ведь не существует людей, кои не устремлялись бы к счастью, однако многим неведомо средство его достижения, а часто телесные недомогания препятствуют свободному проявлению нашей воли. То же самое происходит, когда мы спим, ибо величайший философ в мире не может воспрепятствовать своим дурным снам, когда его предрасполагает к ним его темперамент. Однако опыт учит, что, если нас часто посещала какая-то мысль в свободном состоянии нашего разума, она возвращается к нам и потом, какие бы недомогания ни испытывало наше тело; так, я могу сказать, что мои сны никогда не являют

17

Р.Декарт, т. 2

==513

мне ничего досадного и безусловно огромным преимуществом является долголетняя привычка к полному отсутствию печальных мыслей. Но лишь тогда мы можем полностью за себя отвечать, когда мы в своем уме, и утрата жизни — меньшая потеря, нежели утрата возможности располагать своим разумом. Ведь даже без религиозных поучений одна лишь естественная философия дает нашей душе надежду на более счастливое состояние после смерти, нежели то, в каком душа находится сейчас; философия эта учит ее более всего на свете страшиться сопряженности с телом, полностью лишающей ее присущей ей свободы.

Что касается других недугов, не повреждающих полностью наш рассудок, но лишь изменяющих наш настрой и делающих нас особенно склонными к печали, желчности или каким-то иным страстям, то, конечно, они причиняют боль, однако могут быть преодолены и способны даже давать нашей душе повод к тем большей удовлетворенности, чем труднее их победить. Подобным же образом я сужу обо всех внешних препятствиях, таких, как блеск высокого рождения, придворные церемонии, превратности, а также высокое благоволение фортуны, обычно тем более мешающей человеку войти в роль философа, чем меньше он испытывает ее немилость. Ибо, когда нам постоянно сопутствует удача и исполнение всех желаний, мы забываем размышлять о себе, и, если впоследствии судьба наша изменяется, мы бываем тем более сражены, чем больше мы прежде ей доверялись. В общем и целом можно сказать, что не существует вещи, способной полностью лишить нас средств к достижению счастья, если только эта вещь не повреждает наш разум; притом далеко не всегда самыми вредоносными являются те вещи, кои представляются на первый взгляд самыми досадными.

Однако, чтобы точно знать, каким образом каждая вещь может способствовать нашей удовлетворенности, необходимо исследовать причины, вызывающие эту последнюю, и в этом одновременно состоит главное знание, способное облегчить выработку навыка к добродетели: ведь все деяния нашей души, стяжающие нам какое-то совершенство, исполнены добродетели, и вся наша удовлетворенность состоит в одном только внутреннем сознании того, что нам предстоит обрести некое совершенство. Таким образом, мы никогда не сможем осуществить на деле никакую добродетель (или, иначе говоря, поступать так, как настоятельно советует нам наш разум), не испытывая при этом удовлетворения и удовольствия. Но существуют удовольствия

==514

двоякого рода: одни из них присущи одному лишь уму, другие же — человеку или, иначе говоря, его уму постольку, поскольку он связан с телом; последние, смутно являясь нашему воображению, часто кажутся гораздо более сильными, чем это есть на самом деле, особенно до того, как мы их обретаем, что и является источником всех зол и заблуждений человеческой жизни. Ибо, согласно правилу разума, каждое удовольствие должно было бы измеряться величием создаваемого им совершенства, и именно таким образом мы измеряем удовольствия, причины которых мы знаем. Однако часто страсть заставляет нас считать некоторые вещи гораздо лучшими и более желанными, чем они есть в действительности; в дальнейшем, когда мы затрачиваем изрядную толику труда на их достижение и теряем при этом случай овладеть другими, более подлинными, благами, мы, пользуясь первыми, познаём ихнедостатки, и отсюда проистекают сожаления, чувство презрения и раскаяние. Вот почему истинной обязанностью разума является исследование подлинной ценности всех тех благ, приобретение которых представляется нам зависящим каким-то образом от нашего поведения — дабы мы никогда не упустили случая затратить все наши усилия, чтобы попытаться доставить себе те блага, кои в действительности наиболее желанны; при этом, даже если судьба восстает против наших стремлений и мешает им осуществиться, мы, по крайней мере, будем испытывать удовлетворение от сознания, что ничего не утратили по своей вине, и не упустим возможности пользоваться всем тем естественным блаженством, обретение коего находится в нашей власти.

К примеру, желчность способна иногда возбудить в нас столь свирепую жажду мести, что это заставляет нас усмотреть большее удовольствие в наказании своего врага, нежели в сохранении своей чести или жизни, и ради этой мести неразумно подвергать риску как то, так и другое. Между тем, если разум исследует, что представляет собой благо, или совершенство, на котором основано удовольствие, извлекаемое из мести, он не найдет ничего другого (по крайней мере когда месть не направлена на предупреждение возможности причинить нам вред снова), кроме того, что месть позволяет нам вообразить себя обладающими неким превосходством и преимуществом перед тем, кому мы отомстили. Однако часто это лишь фикция нашего воображения, которая ничего не стоит в сравнении с честью или с жизнью и даже с удовлетворением от созна-

17*                                                     

==515

ния господства над своим темпераментом, когда мы воздерживаемся от мести.

То же самое происходит и со всеми другими страстями: ведь среди них нет ни одной, которая не представляла бы нам благо, к коему она устремлена, в гораздо более ярком ореоле, чем оно того заслуживает, и не заставляла бы нас воображать удовольствия гораздо более сильные — до того, как мы их получим,— нежели мы испытаем позже, когда они окажутся в нашем распоряжении. Вот почему обычно бранят наслаждение, ибо словом этим пользуются для обозначения удовольствий, обманывающих нас своей видимостью и заставляющих из-за этого пренебрегать другими, гораздо более серьезными радостями, ожидание которых действует на нас менее сильно: таковыми обычно являются одни лишь радости духа. Я сказал «обычно», ибо не все духовные радости бывают похвальными, поскольку они могут быть основаны на каком-либо ложном мнении,— например, удовольствие, получаемое от злословья и основанное исключительно на представлении, будто мы сами заслуживаем тем больше уважения, чем меньше его заслуживают другие. Такие удовольствия тоже могут обмануть нас своей видимостью, когда они сопровождаются некоей сильной страстью, как это бывает, когда мы тщеславны.

Однако главное различие между телесными и духовными удовольствиями заключено в том, что тело подвержено постоянной изменчивости, от которой зависят даже его сохранность и благополучие, а посему все телесные удовольствия кратковременны; они доставляют телу кое-что ему полезное в тот момент, когда оно эти удовольствия испытывает; когда их полезное действие прекращается, исчезает и само удовольствие, тогда как духовные удовольствия могут быть бессмертными, как сама душа, если только основание их столь прочно, что ни познание истины, ни какие-либо ложные убеждения его не разрушают.

Наконец, правильное использование разума для определения своего жизненного поведения заключается лишь в бесстрастном исследовании и рассмотрении самоценности всех совершенств — как телесных, так и духовных,— кои могут быть приобретены благодаря тому или иному нашему поведению: поскольку мы обычно бываем вынуждены лишать себя одних благ, дабы обрести другие, мы могли бы всегда избирать лучшие. И поскольку телесные блага — самые ничтожные, можно в целом сказать, что без них вполне можно стать счастливым. Однако я вовсе не дер-

==516

жусь взгляда, что их следует полностью презирать, ни того мнения, что надо совершенно избавиться от страстей: достаточно только подчинить их разуму, и, когда мы их таким образом укрощаем, они бывают иногда тем больше полезны, чем больше им свойственны излишества. Что до меня, то я не мог бы иметь более сильной страсти, нежели та, что ведет к уважению и почитанию, кои я к Вам питаю, и заставляет меня быть, сударыня, нижайшим и покорнейшим слугой Вашего высочества.

Декарт