§ 66. Движения этих вихрей должны несколько отклоняться, чтобы одно из них не противодействовало дру-

==478

гому²¹. Рисунок этот едва ли может быть понят без помощи приблизительно восьми шариков, демонстрирующих такое движение; и хотя автор достаточно упражнял свою способность воображения, он едва ли мог бы его осмыслить, не вообразив шариков. А посему это еще сложнее для других, поскольку сии вещи связаны с механикой и математикой и успешнее могут быть доказаны путем наглядной демонстрации, чем при помощи словесного объяснения.

§ 68. Мне представляется, что необъяснимое разнообразие, усматриваемое в расположении неподвижных звезд, ясно показывает, что вращающиеся вокруг этих звезд вихри имеют различную величину... 22

В.— Может быть, они и одинаковы по величине, но кажутся неодинаковыми ввиду различных расстояний между ними.

О.— Но именно в силу этого они и различны по величине; ведь неодинаковость расстояний между звездами зависит от неодинаковости охватывающих эти звезды вихрей, кои тем самым различны по величине.

§ 83. ...Поскольку оно (это пространство) теснее прилегает к области центров каждого соседнего вихря, чем к областям других его частей 23.

Как ясно из рисунка (VIII, 88—9), материя, содержащаяся между центрами соседних вихрей, сжимается в более тесном пространстве, чем та, что содержится между S, ЕиF;иначе говоря, она сжимается и уплотняется смежными [вихрями]S ц Fгораздо сильнее, чем [вихрями]S, Е и F,поскольку пространство в последнем случае свободно и здесь нет ничего, что бы сжимало и уплотняло материю.

§ 144. Четвертое [правило движения]. Мы видим, что волчок благодаря тому лишь, что его однократно запускает ребенок, получает достаточное количество силы для своего движения в продолжение нескольких минут, за которые он, проделывает несколько тысяч оборотов, хотя масса его ничтожна, а между тем и окружающий его воздух, и земля, на которую он опирается, оказывают сопротивление его движению; таким образом, легко поверить — на основании одного лишь сообщения движения какой-либо только что созданной планете, что круговое движение этой планеты, могло продолжаться от начала мира и вплоть до нашего времени без сколько-нибудь значительного снижения ско-

==479

роста. Ибо пять или шесть тысяч лет, прошедших с начала мира, являют собой в отношении любой планеты гораздо более краткое время, чем одна минута, соотнесенная с крохотной массой волчка²⁴.

Сравнение это довольно прозрачно. Подобно тому как волчок постоянно продолжал бы свое движение, если бы этому не препятствовал окружающий воздух, и, поскольку он мал, он может сопротивляться этому воздуху лишь в течение недолгого времени, т. е. всего несколько минут, так и звезды продолжали бы свое движение вечно, если бы не испытывали сопротивления окружающих тел. Но так как они представляют собою очень большие тела, им легче сопротивляться окружающему воздуху или другим телам, причем в течение нескольких тысяч лет. Ведь, чем тело больше, тем легче ему продолжать двигаться и оказывать сопротивление другим телам. Автор был свидетелем того, как детский волчок сравнительно большого размера вращался в продолжение почти пятнадцати минут — лишь потому, что он был большим. То же самое происходит со звездами. А что вращающийся волчок сопротивляется воздуху, становится ясным, когда приближаешься к нему и замечаешь ветер, производимый сопротивлением волчка и движением воздуха, сообщаемым последнему этим волчком.

§ 150. Почему Земля вращается вокруг своей оси.— Кроме того, существуют другие причины, по которым Земля вращается вокруг собственной оси: ведь, если она раньше была светящейся звездой, помещавшейся в центре какого-то вихря, она там, несомненно, имела такое вращение; материя первого элемента, собранная в ее центре, до сих пор имеет такие движения и сообщает движение Земле ^2а.

То есть сообщает его изнутри, воздействуя на оболочку таким же образом, как, по нашим наблюдениям, газ, введенный в пузырь, надувает его и движет его оболочку.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

§ 23. Каким образом указанная небесная материя толкает все части земли вниз и так делает их тяжелыми.— Далее следует отметить, что сила, с коей отдельные части небесной материи стремятся удалиться от земли, достигает результата лишь в том случае, когда по мере подъема вверх »тих частей они оттягивают под себя части земли, место

==480

которых они занимают, и толкают их на то место, кое прежде занимали сами. Ведь, поскольку все пространство вокруг земли занято либо частицами земных тел, либо небесной материей и все круглые тельца этой небесной материи обладают одинаковой тенденцией отклоняться от земли, каждая из них не обладает никакой силой для того, чтобы столкнуть другие себе подобные тельца с их места. Но так как в частицах земных тел подобное стремление не столь велико, то всякий раз, как они оказываются над частицами небесной материи, эти последние должны воздействовать на них упомянутой своей силой. Таким образом, тяжесть любого земного тела создается, собственно говоря, не всей небесной материей, обтекающей это тело, но именно лишь той ее частью, которая при опускании земного тела немедленно поднимается на его место, почему она по своей величине должна полностью ему соответствовать ²⁶.

В.— Но чем тело плотнее, тем с большей силой оно удаляется от центра, как это видно на примере пращи: камень вылетает из пращи с большей скоростью, чем если бы снаряд был деревянный; но земные тела плотнее. Итак...

О. — Я обращаю твой аргумент против тебя. 1 ) Земные тела не плотнее круглых телец небесной материи, наоборот, эти последние плотнее земных тел или по меньшей мере столь же плотны, а потому и движутся быстрее первых. 2) Эти круглые тельца движутся гораздо быстрее земных тел, ибо они меньше их, а сама Земля является большим телом, испещренным многочисленными впадинами и порами, из-за чего она теряет движение и сообщает его другому телу; таким образом, она не может двигаться с той же скоростью, как указанные круглые тельца, и эти последние, двигаясь быстрее земных тел, сталкивают их вниз и делают их тяжелыми.

§ 27. Наконец, следует отметить: хотя частицы небесной материи в одно и то же время движутся различными способами, все их действия согласованы и как бы уравновешены между собой таким образом (одни из них являются как бы противовесом других), что по причине одного только сопротивления, оказываемого их движениям массой Земли, они повсеместно одинаково располагаются по соседству от нее по отношению друг к другу и как бы в удалении от ее центра — разве только какая-то внешняя причина внесет здесь некоторые отклонения ²⁷.

Таким образом, весь универсум находится в состоянии

16  Р. Декарт, т. 2               

==481

равновесия. Однако сие очень трудно понять, поскольку это область математики и механики; мы же не очень привыкли исследовать механизмы, и отсюда проистекают почти все ошибки в философии. Но указанную согласованность можно наблюдать при вдувании воздуха или газа в пузырь: действия [частиц] воздуха точно так же согласуются между собой для надувания пузыря и приведения его в движение, причем этот воздух находится как бы в состоянии равновесия, хотя на его части воздействуют различные движения.

§ 33. Фигуры частиц третьего элемента.— Здесь следует различать три их главных рода: а именно, некоторые из них как бы имеют там и сям отдельные разветвления, напоминающие ветви деревьев и т. п. Другие более плотны и имеют определенную форму (но не обязательно круглую или кубическую), а также и форму всевозможных угловатых камней... Наконец, есть и такие, что имеют продолговатую форму и лишены ответвлений: они похожи на палочки²⁸.

В.— Но откуда нам известны эти три рода фигур? О.—Они выведены путем рассуждения (rationatio), а также наблюдаются на практике, подтверждающей выводы разума: ведь мы видим, что все земные тела состоят из подобных фигур: вода — из продолговатых, растительное масло — из разветвленных и т. д.

§ 125. О стекле: каким образом происходит сцепление между собой его частиц.— Следует заметить, что, когда два тела, поверхность которых имеет некую протяженность, сближаются между собой по вертикали, они не могут сблизиться настолько, чтобы между ними не оставалось некоторое пространство, занимаемое шарообразными тельцами второго элемента; однако, когда одно из этих тел оказывается наискось от другого, они могут соединиться между собою гораздо прочнее²⁹.

В.— Но и в этом случае они сближаются между собой по вертикали, хотя и другой своей частью; однако какова причина того, что два тела, покоящиеся друг по отношению к другу, столь прочно смыкаются между собой, хотя каждое из них можно легко сдвинуть с места и, таким образом, разъединить?

О.— Когда их сближают и двигают по вертикали, круглые тельца второго элемента, расположенные между ними,не получают импульса; когда же они сближаются

==482

между собой наискось, зигзагообразно, именно таким образом происходит очень быстрое и всестороннее движение в стекле, когда оно раскалено; затем, когда оно остывает, движение это расслабляется и, наконец, в холодном состоянии прекращается полностью, они могут выталкивать эти шарики и сцепляться между собой, образуя единое непрерывное тело: нельзя представить себе ничего, кроме покоя, что делало бы тело непрерывным и неподвижным.

В.— Но я с легкостью мог бы передвигать своей рукой столь малые части, кои я вижу сейчас неподвижными.

О.— Если бы ты это мог и движение твоей руки преодолело бы их покой, они не были бы неподвижными. Но насколько это немыслимо и насколько часть твоей руки, касающаяся частиц этого твердого тела, мягче последних, уже достаточно разъяснено во второй части. На основе этих принципов природа стекла (впрочем, очень трудная для понимания) весьма легко объяснима.

ИЗ «РАССУЖДЕНИЯ О МЕТОДЕ»

Ни одна вещь не разделена между людьми равномернее, чем здравомыслие: ведь каждый думает, что он им снабжен в изобилии ³⁰.

В.— Но многие тупые люди часто мечтают о более выдающемся и совершенном уме.

О.— Согласен; есть много людей, которые признают себя стоящими ниже по уму, памяти и т. д., чем другие. Однако всякий считает свое суждение и умение подать совет настолько выдающимся, что в этом отношении он равен всем прочим. Ведь всех радуют собственные мнения, и, сколько голов, столько умов. Именно это автор разумеет здесь под здравомыслием (bona mens).

В учебных заведениях я из философских наук изучал логику... Но в отношении логикиязаметил, что формы, силлогизмов и почти все другие ее правила не столько содействуют исследованию того, что нам неизвестно, сколько изложению для других того, что мы уже знаем, или даже, как искусство Луллия, бестолковой и пространной болтовне о том, что нам неизвестно³¹.

Такую науку скорее можно назвать диалектикой, поскольку она учит нас рассуждать обо всем, нежели логикой, дающей нам доказательства относительно всех вещей. Таким образом, диалектика скорее нарушает здравый смысл, чем укрепляет его; ведь, отвлекая нас и погружая наш ум в эти общие места и посторонние для

16*                                                   

==483

сути вещей вопросы, она отвлекает наше внимание от самой природы вещей. В этом особенно силен г-н Воэций, книги которого содержат одни лишь сентенции и приговоры, безапелляционно возвещающие: «Это обстоит так, а не иначе», а также нагромождение цитат и свидетельств.

Длинные эти цепи простых и доступных доводов, помогающие геометрам подойти к доказательствам сложнейших вещей, дали мне повод предположить, что всё, доступное человеческому познанию, таким же образом вытекает одно из другого .

В.— Но разве в области теологии все не находится между собой в такой же связи и последовательности?

О.— Да, несомненно. Но мы не способны таким же образом проследить связь теологических истин, ибо они зависят от откровения. Безусловно, теология не подлежит нашим рассуждениям, применяемым нами в математике и при исследовании других истин, так как она ускользает от нашего восприятия; чем проще мы к ней подходим, тем лучше она нам дается. Если бы автор знал, что кто-то привнес свои философские рассуждения в теологию и таким образом злоупотребил своей философией, он выразил бы сожаление по поводу затраченного этим человеком труда. Мы можем и должны доказывать, что теологические истины не противоречат философским, но никоим образом не должны их исследовать. Ведь тем самым монахи дали повод всевозможным ересям и сектантским учениям — а именно, своей теологией, скорее схоластической, кою следовало бы истребить прежде всего. Да и какой прок в столь тяжких усилиях, если мы видим, что простаки и деревенский люд могут достичь рая так же, как мы? Это, несомненно, должно было бы нас научить тому, что гораздо лучше владеть такой же простой теологией, как они, чем терзать и искажать теологию всевозможными спорами, давая тем самым повод к ссорам, дракам, войнам и т. п.; особенно скверно, что теологи из-за этого привыкли приписывать теологам противной партии всевозможные небылицы и их порочить; искусство клеветы стало им настолько близким, что они, сами того не замечая, не умеют вести себя иным образом.

...Когда я наблюдал... что одни только математики способны придумать некоторые доказательства, т. е. достоверные и очевидные аргументы, я убедился, что они занимаются предметом наиболее легким из всех, а посему я

==484

решил, что мне прежде всего должно исследовать сейпредмет, хоть я и не ожидал от этих занятий иной пользы, кроме той, что сумею постепенно приучить свой ум к познанию истины и к неприятию ложных доказательств ³³.

Из обычной математики нельзя извлечь такой пользы: ведь она состоит почти из одной только истории или объяснения терминов и т. п., а все эти вещи просто усваиваются памятью, коя таким образом и культивируется, но не ум; для того, чтобы культивировать ум, требуется математическое знание,а его можно почерпнуть не из книг, но лишь из собственного опыта и искусства. Поскольку автор не имел при себе никаких книг, он вынужден был обучать себя математике сам, в чем он и счастливо преуспел. Но не все люди имеют такие способности: для этого требуется математический ум, который следует оттачивать практикой. Опыт же следует извлекать из алгебры. Но мы едва ли можем решить эту задачу без наставника, если только не захотим неотступно идти по следам изданной для нас автором «Геометрии», дабы таким образом обрести способность самостоятельного решения и постановки любых вопросов, как это удалось одному французу в Париже. Итак, необходимо изучать математику для нахождения новых истин как в математике, так и в философии. Но для понимания философских трудов автора не нужна математика — разве только в немногих местах «Диоптрики», носящих математический характер. Простейшие же вопросы, в которых автор рекомендует нам упражнять свой ум,— это, например, вопрос о природе треугольника и его свойствах и т. п.; подобные вещи надо исследовать и тщательно взвешивать.Математика приучает нас к познанию истины,поскольку в ней содержатся точные рассуждения, кои не встречаются нигде за ее пределами. А посему тот, кто однажды приучит свой ум к математическим рассуждениям, сделает его также способным к исследованию других истин: ведь способ рассуждения всюду один и тот же.

А если в области математики встречаются талантливые люди, кои менее счастливы в исследовании естественных наук и т. д., то проистекает это не от изъяна в способе рассуждения, но из того, что они решают математические вопросы не с помощью рассуждения, но силой воображения, да и во всем прочем пользуются этим последним; а что воображению не место в физике, показывает их неудачливость в этой науке.

Математика приучает наш ум также к распознанию

==485

истинных и доказательных рассуждений и отличению их от вероятностных (probabiles) и ложных. Ведь, если кто опирается в математике лишь на вероятности, он впадает в заблуждение и приходит к абсурду; таким образом он наглядно убеждается в том, что доказательство не может строиться на вероятностях (равнозначных здесь ложным посылкам), но лишь на достоверных истинах. Когда же философы не упражняются в математических доказательствах, они не умеют в философии и физике отличать доказательства от вероятностных аргументов, а потому почти все их споры основаны на вероятности: ведь они не верят, что вреальных науках есть место строгой аргументации.

Отсюда и проистекает уверенность скептиков и других в том, что немыслимо доказать бытие Бога; многие до сих пор считают его недоказуемым, в то время как оно, наоборот, в высшей степени доказуемо и весьма твердо может быть доказано (как и все метафизические истины) при помощи математических доказательств. Ведь, если бы математики подвергали сомнению все то, что автор подверг сомнению в метафизике, нельзя было бы дать никакого математического доказательства — а между тем метафизические доказательства автор после этого дал. При этом автор всюду в своей философии старался привлечь математические доказательства (как это обычно именуют), хотя тем, кто не привык к математике, трудно их воспринять.

Я составил себе временные правила морали, содержащие всего три или четыре положения, кои мне не стыдно здесь предписать ³⁴.

Автор пишет на темы морали не по своей охоте: его вынуждают предписывать эти правила педанты и другие подобного рода люди, ибо в противном случае они сказали бы, что у него нет религии и веры и он стремится своим методом опрокинуть и то и другое.

Ноесли бы мы не знали, что все, что есть в нас от бытия и истины, исходит от верховного и бесконечного бытия, пусть бы наши идеи были ясны и отчетливы, все равно никакой аргумент не убедил бы нас, что в силу этой ясности они истинны³⁵.

Ведь если бы мы не знали, что любая истина имеет своим источником Бога, как бы ни были ясны наши идеи, мы не знали бы, истинны ли они и не впадаем ли мы в ошибку — особенно если бы мы не были к ним очень вниматель-

==486

ны и лишь вспоминали бы о том, что мы некогда их ясно и отчетливо воспринимали. С другой стороны, даже если бы мы не знали, что существует Бог, когда мы внимательно вдумываемся в самые истины, мы не можем в них сомневаться: ведь в этом случае мы не могли бы доказать бытие Бога.

Все, что до сих пор в ней [медицине} открыто,— почти ничто в сравнении с тем, что еще надо познать: можно было бы сделать людей невосприимчивыми к бесчисленным телесным и душевным болезням, даже, быть может, освободить их от старческой расслабленности, если бы мы располагали достаточным количеством знаний о причинах возникновения этих бед и обо всех средствах, коими для их устранения снабдила нас природа³⁶.

Был ли или нет человек бессмертным до грехопадения — исследовать этот вопрос не дело философа: надо оставить его для теологов. Точно так же и вопрос о том, каким образом до потопа люди были столь долголетними, превосходит возможности философа: быть может, Бог сделал это при помощи чуда и сверхъестественных причин, не прибегая к каким-либо природным причинам; вдобавок, до потопа природа могла иметь другие законы, в кои потоп мог внести порчу. Философ рассматривает природу и отдельного человека в том состоянии, в каком они находятся ныне, не помышляя о сверхъестественных причинах, поскольку они выше его разумения.

Но что человеческую жизнь можно было бы продлить, если бы мы знали ее механизм (ars), в этом нельзя сомневаться. Если мы можем продлить жизнь растений и т. п., поскольку их механизм нам знаком, почему мы не можем сделать того же для человека? Наилучший путь к продлению жизни и правило соблюдения жизненного распорядка — есть, пить и отправлять другие такие же функции, подобно животным; иначе говоря, надо пользоваться всем, что нам по вкусу, однако лишь в той мере, которая соответствует нашему вкусу.

В.— Но это хорошо для правильно организованных и здоровых людей, имеющих умеренный аппетит, полезный для тела; иначе обстоит дело с больными людьми.

О.— Это совершенно неверно. Даже в состоянии болезни природа наша остается той же; более того, она, по-видимому, ввергает человека в болезнь для того, чтобы он вышел из нее еще более крепким и научился презирать препятствия в случае, если мы будем послушны нашей

==487

природе. Быть может, если бы медики разрешали людям употреблять ту пищу и питье, каких часто жаждут больные, эти последние гораздо скорее бы выздоравливали, чем от тошнотворных лекарств: опыт также это подтверждает, ибо в подобных случаях природа сама стремится к своему восстановлению, поскольку она понимает себя лучше, нежели посторонний для нее врач.

В.— Но ведь существуют бесконечные разновидности пищи и т. д.; как можно здесь сделать выбор? В каком порядке установить их прием и т. д.?

О.— Этому учит нас опыт. Ведь мы всегда знаем, полезна ли нам какая-то пища или нет, что дает нам также познания в будущем: на основе опыта мы решаем, должны ли мы поглощать то же самое, тем же способом и в том же порядке. Согласно одному изречению цезаря Тиберия (а скорее, как я полагаю, Катона) ³⁷, никто после тридцати лет не должен нуждаться во враче, ибо в этом возрасте каждый сам по собственному опыту достаточно хорошо может знать, что ему полезно, что вредно, и, таким образом, быть для себя врачом.

Амстердам, 20 апреля 1648 года.

==488