Vna ad Растет d ι ν ε τ Societaris Icfu Pr.EpoCtum Provincialem per Franciam, Atttmi ctkbtmmsm Virum d. Gisbertvm voet1vm

AMiTEtODAhtl, Apud Ludovicum Elzevirium, с I э1эс χ l ι χ.

ом случае я, по его мнению, говорил бы нечто новое,новерное.Кто когда-либо был столь — не скажу, бесстыд1 и лживы;.!, презирающим всякую истину и правдопоие, но столь неразумным и забывчивым, чтобы в проду:ном и тщательно отработанном рассуждении сотни порицать кого бы то ни было за одно и то же суждение, орое он в начале того же самого рассуждения признал

==414

настолько чуждым тому, кого порицает, что тот отвергает самое возможность такой мысли у любого здравого человека?

Что до последующих вопросов (§ 3, 4, 5) как нашего автора, так и каменотеса, то они совсем не относятся к делу и никогда не поднимались ни мною, ни архитектором. Вероятнее всего, они сначала были придуманы каменотесом: он не осмелился коснуться ни одного из истинных дел архитектора, дабы не обнаружить уж слишком свое невежество, поэтому он сумел упрекнуть архитектора только в рытье траншеи, а наш автор и здесь оказался его подражателем.

3. Когда же он говорит, будто мыслящую вещь можно постичь, не постигая ума, души и тела, он философствует не лучше, чем каменщик, который утверждает, что архитектор не более сведущ в архитектуре, чем каменотес или носильщик, а потому и может быть постигнут без сопоставления с кем-то из них.

4. Утверждать, будто существует мыслящая вещь, но не существует ума, поистине так же нелепо, как говорить, что существует некто сведущий в архитектуре, но не существует архитектора (по крайней мере если брать слово «ум» в том смысле, в каком, согласно общепринятому употреблению, я его применяю). Притом существование мыслящей вещи без тела не более противоречиво, чем существование опытного архитектора без каменщика или носильщика.

5. Подобным же образом, когда он утверждает, будто для субстанции недостаточно быть мыслящей, чтобы в силу этого она считалась сверхматериальной и абсолютно духовной, а между тем он только эту последнюю и желает именовать умом и вдобавок требует, чтобы посредством акта рефлексии она мыслила, что она мыслит, или, иначе говоря, осознавала свое мышление, он несет такой же вздор, как и каменщик, утверждающий, что опытный архитектор должен посредством акта рефлексии осознавать в себе эту опытность до того, как он сумеет стать архитектором. И хотя действительно не может быть архитектора, который бы часто не сознавал или, по крайней мере, не мог осознать, что он обладает строительным опытом, тем не менее ясно, что такого сознания не требуется для того, чтобы стать зодчим. Подобное созерцание или рефлексия точно так же не нужны для того, чтобы поднять мыслящую субстанцию над материей. Ведь первая — какая угодно — мысль, посредством которой мы что-то

==415

примечаем, не более отличается от второй, посредством которой мы замечаем, что замечаем, нежели эта вторая — от третьей, благодаря которой мы замечаем, что замечаем, что замечаем. При этом нельзя привести ни малейшего основания (в том случае, если первую мысль относят за счет телесной вещи), согласно которому туда же нельзя было бы отнести и второй. А посему надо отметить, что наш автор в данном случае заблуждается гораздо опаснее, чем каменотес: уничтожая истинное и вполне постижимое различие, существующее между телесными и бестелесными вещами (поскольку последние мыслят, а первые — нет), и ставя на его место другое различие, которое ни в коем случае нельзя рассматривать как существенное (оно состоит в том, что одни из этих вещей созерцают себя в качестве мыслящих, другие же — нет), он делает все от него зависящее, для того чтобы запутать понимание реального отличия человеческого ума от тела.

6. Его защита животных, коим он хочет приписать не меньшую способность мышления, чем людям, менее извинительна, нежели притязания каменотеса, который стремится приписать себе и своим товарищам по ремеслу не меньшую опытность в искусстве архитектуры, чем та, коей обладает зодчий.

Наконец, во всем ясно просвечивает одинаковое стремление одного и другого думать не об истине и правдоподобии, но лишь о том, как бы опорочить противника и представить его круглым невеждой и дураком в глазах тех, кто его не знает и не заботится о том, чтобы досконально выяснить истину. Историк, рассказавший о каменотесе, весьма кстати отметил, дабы подчеркнуть обуревающую того безумную злобу, что он осмеял пресловутый ров, вырытый архитектором, как некое излишнее приготовление, но совершенно запамятовал — как вещи, не стоящие внимания,— обнаруженный в этом рве камень и воздвигнутую на этом камне часовню. А между тем он не переставая благодарил зодчего, как человек, испытывающий по отношению к нему дружеские чувства, особое расположение и т. д. Равным образом историк выводит его в конце выпаливающим такие превосходные фразы: Далее, если он это скажет, сколько останется еще нерешенных вопросов! Сколько излишнего многословия! Сколько замысловатых ухищрений ради бахвальства и надувательства!и т. д. И несколько ниже:Я полагаю, ты здесь дрожишь за свое искусство, которое ты любишь и лелеешь (я тебе это прощаю)и т. д., а также:

==416

Не бойся, я тебе други т. п. Все это так выпукло обрисовывает нам недуг каменотеса, что ни один поэт не мог бы придумать ничего более складного. Поразительно, что наш автор воспроизводит все эти перлы с такой аффектацией, что сам не осознает свои поступки и отнюдь не прибегает при этом к тому акту рефлексии, который, по его собственным недавним словам, отличает людей от животных. Ведь конечно же он не стал бы говорить, что мои сочинения перегружены словесными ухищрениями, если бы учел, насколько его словесный аппарат гораздо более громоздок, хотя направлен всего лишь на одно-единственное мое сомнение — не скажу, на его опровержение, поскольку он не пользуется аргументами, но скорее (да позволено мне будет употребить грубоватое словцо: мне не подвертывается никакое другое для выражения истины) на его облаивание. На изложение этого сомнения я употребил значительно меньше слов, чем он на свою брань. Он не стал бы также поминать пустословие, если бы приметил, сколь многословно, пустопорожне и полно бессмысленной болтовни все его рассуждение, в конце которого он заверяет, будто стремился к краткости. Но поскольку он там же утверждает, что он мне друг, я, дабы обойтись с ним самым дружеским образом, подобно тому как друзья отвели каменотеса к врачу, поручу нашего автора заботам

52

его начальника

14  Ρ Декарт, т 2

==417