Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Хочу – Могу – Должен. Опыт общественной автобиографии личности
.pdf
Я пришел к выводу, что всякое оскопление и недооценка
эстетической природы искусства, или утилизация его служебной миссии, порождают ложную альтернативу – искусство
«для себя» или «для кого-то другого». Получается, что несогласие с эстетским толкованием «исключительности» искусства бросает морализирующую эстетику в другую крайность,
акцентируя внимание на нравственной пользе и функции искусства, выставляя его в качестве «средства» и недооценивая,
упуская его как «цель». В равной степени умаляется и польза
искусства, и его красота, эстетическая ценность. Когда лишено пользы само эстетическое содержание образа или произведения, видимость которого восполняется «моральными напутствиями и хвостиками».
Сказанным выше хотел отметить некоторые трудности, с
которыми столкнулось мое авторское «самосознание» в разработке избранной темы и проблемы. Они начались на стадии
определения авторской позиции, где пришлось предстать как
бы в двойном обличье – этика и эстетика одновременно. Не
знаю, насколько интересно и убедительно удалось мне свою
позицию и концепцию выразить и представить, но быстро
раскупленный 70-тысячный тираж книги «Искусство и мораль. О социальной сущности и функции искусства», а также
положительные отклики в прессе принесли удовлетворение
проделанной работой. Впереди меня ждали другие, не менее
сложные испытания, но уже на поприще социальной философии, которые мне предстояло преодолевать в качестве ведущего научного сотрудника сектора, а затем и отдела исторического материализма. Так что, по сути, своей докторской
диссертацией я прощался со своим многолетним искренним
интересом к искусству, его природе и проблемам. Но я остался
верен этому интересу по сей день, хотя с момента «прописки»
в Институте философии занят преимущественно социальной
проблематикой.
Началось с освоения главной формулы марксистского «вероисповедания» – сознания как осознанного бытия, как мне показалось, достаточно загадочной на фоне того, как её толкуют
многие политики и идеологи. Забегаю опять вперед, чтобы показать, как эта формула трактовалась идеологией во времена
«застоя». В начале перестройки вслух заговорили о формировании и воспитании чувства хозяина у каждого гражданина,
обнаружив, что появляется оно, оказывается, не само по себе, а
191
там и тогда, где и когда появляется хозяин на деле, то есть любой сознательный, с развитым чувством ответственности гражданин страны. Человека знающего и понимающего, что и как
нужно делать, чтобы жизнь страны и лично твоя менялись к
лучшему, и при этом земного, сознающего, что «жить в обществе и быть свободным от общества нельзя» (В.И. Ленин). Мне
не понравились тогда рассуждения некоторых публицистов о
том, что, мол, мы все «погрязли в экономизме», делячестве и
грешим против нравственности. Не отдавая себе отчета в том,
что бессмысленно требовать нравственного и делового отношения людей к собственности и своим обязанностям в ситуации, когда сам хозяйственный уклад и практика повседневных
отношений зиждится и держится на безнравственных принципах и правилах – «план любой ценой», приписки, очковтирательство, «левые заработки» и тому подобное. Порождая и терпя такую «реальность», бессмысленно ждать и надеяться на
высокую сознательность и нравственность индивидов.
Впрочем, в советской реальности застойного периода
больше надеялись не на уклад и образ жизни, а на идеологию,
которую внедряли в сознание в стиле «бури и натиска», изобретая всевозможные лозунги, концепции, теории. И что интересно и поразительно: эта без устали работающая идеология
вполне органично вписывалась в практику расцветающего на
глазах у всех застоя, как раньше она же подводила «марксизм» и «коммунизм» под практику репрессий или внушала
населению мысль, что в будущей войне, если её нам навяжут,
воевать будем на земле противника. Вообще-то всё выглядело
очень респектабельно, и многие живые участники этого идеологического творчества впоследствии искренне недоумевали,
в чем, собственно, они-то повинны. Казалось бы, темы и проблемы, освящаемые в монографиях, сборниках статей, диссертациях были не схоластичными, напротив, социально значимыми – реальный социализм и возводимый коммунизм, образ
жизни, личность, общественное сознание, культура, цивилизация. Как правило, на обсуждение выносились вопросы и
проблемы общественно значимые, ценные и в теоретическом
плане. Но оставалось неясным, какое отношение производимая идеологическая продукция имела к интересам и потребностям всех рядовых участников общественного производства. Лично я после опыта создания коллективного труда
«Социалистическое общество» (1975) задумался над тем, на-
192
сколько «ход мысли» идеологов совпадает (и расходится!) с
«ходом событий», с движением самой реальности и мироощущением людей. Не сразу, но пробудилась мысль о том, что мы
живем и действуем в условиях явно недостаточно осознавае-
мого или еще неосознанного бытия. И потому сразу и остро
воспринял высказанное Ю. Андроповым сомнение в том, что
мы знаем общество, в котором живем.
Отрыв не только идеологии, но и общественного сознания
в целом от реальности наметился давно и происходил сначала
незаметно, но вполне ощутимо, если, конечно, ты сам этот дисбаланс теории с действительностью ощутил и трезво осознал.
Нелады и перекосы взаимоотношений реальности и сознания
лично я сделал предметом серьезных размышлений в самом
начале перестройки. Обратив внимание на причуды и метаморфозы нашей общественной мысли, когда, еще в 60-х годах,
появилась формула развернутого строительства коммунизма
по всему фронту. Отмечу, что эта программная установка была
воспринята тогда общественностью с большим доверием, я бы
сказал, даже с энтузиазмом, поскольку какое-то время большая
часть населения питала надежды на прижизненное пришествие
идеала «светлого будущего». Во всяком случае никто публично
каких-либо сомнений на этот счет не высказывал. Недоумения
и сомнения появились позже, к сожалению, не став предметом
серьезного размышления и обсуждения. Думаю, доверие трудящихся к этому явно утопичному, более чем смелому обещанию не надо объяснять мощью идеологического внушения или
потребностью людей любым способом приблизить желаемое
будущее. Ибо тогда придется обстоятельно обсуждать вопрос о
деформации в массовом сознании самого идеала коммунизма,
получается, воспринятого чисто потребительски как «изобилие» и удовлетворение всех необходимых потребностей человека (и объяснять позицию «научного социализма» на этот
счет). Придется вспомнить конкретные условия этой иллюзии
в контексте возникшей кратковременной «оттепели» в общественной жизни – как последствия критики «культа личности», а также провозглашенную тогда же программу «повышения благосостояния» народа, скоро попавшую под колеса
формирующейся «затратной экономики» и набиравшего силу
механизма торможения.
В начале 70-х годов эта программная установка тихо, без
какой-либо рефлексии и критики «снизу» или «сверху» была
193
подменена идеей развитого социализма, якобы уточнявшей
тогда достигнутую обществом степень социальной зрелости.
Но и она достаточно скоро потускнела и скоро утратила свою
притягательную силу, поскольку не привела к заметному повышению реальных возможностей и достижений экономики, с
одной стороны, и успехов в реализации планов и проектов повышения уровня социальной справедливости – с другой. Работая над коллективной монографией «Социалистическое
общество», изданной «Политиздатом» в 1976 году, мы убедились в этом посредством анализа реального состояния и функционирования самой общественной системы. Вторая половина 70-х годов характеризуется угасанием духа самокритики,
забвения идей ХХ съезда КПСС, ростом апологетики внутри
общественной науки, которая пропитывалась духом социального самодовольства, характеризовавшего суть эпохи застоя
не меньше, чем экономическая статистика. Наверное, поэтому
в начале 80-х годов в концепцию «развитого социализма»
внесли небольшое, но весьма существенное уточнение: оказывается, страна находится лишь на начальной стадии зрелого
социализма, что, заметим, говорило о многом, если помнить,
что ХХ съездом было обещано начало «самого» коммунизма.
Сравните с тем, что в начале перестройки в качестве её желаемого эффекта-достижения было выдвинуто пожелание и обещание – «больше социализма».
Вспомнил всё это потому, что мое увлечение проблемами
развития общественного сознания объяснялось насущной потребностью освободить реальный социализм (как таковой,
без кавычек) от иллюзий, вымыслов и годных на все времена
«готовых формул». Или, скажем иначе, желанием возродить
честное отношение социальной науки к реальной действительности и общественной практике, не сводя её к «достижениям и недостаткам», к любой «сумме» примеров, фактов,
событий, наблюдений и мнений. Вопрос о том, как изменить
сознание, заставить власть и граждан считаться с фактами и
реальными противоречиями, научиться их вовремя замечать
и разрешать стал насущнейшей проблемой самого сознания – общественного и личного. Этот вывод и моя реакция в
форме, «лице» предпринятых мною исследовательских усилий, пусть скромных, но искренних, – определили смысл и
содержание моего присутствия и деятельности в желтом доме
на Волхонке.
194
Описать и рассказать, какую роль сыграл институт, «желтый дом на Волхонке», в моей жизни и научной судьбе нельзя,
да и не нужно. Вся моя институтская быль и деятельность – в
моих работах, «трудах», как их подавали и именовали. Все они
изданы, при желании познакомиться – доступны, и мне грех
жаловаться на свою авторскую долю, которая не лучше, надеюсь, и не хуже своих коллег. Не могу пожаловаться и на внимание читателей: книги раскупались, мои публикации, выступления на злободневные темы, как правило, встречали живой
отклик. В известном смысле я был избалован вниманием общественности: книги в магазинах не залеживались, печатные
«выходки» и «выпады» полемического толка (не все «благодушные») обсуждались публично, а порой и с вызовом в «вышестоящие» кабинеты; признательность читательская соперничала с признательностью «слушательской», ибо я часто
выступал с лекциями в Москве других городах (пока доктора
не посоветовали мне – после инфаркта – с лекциями «завязать»). Чтобы меня не заподозрили и не упрекнули в бахвальстве, могу сослаться на письменные свидетельства читательского интереса к моей скромной персоне. Но приведу лишь
одно из них, для меня, бесспорно, лестное, но прежде всего
важное для понимания характера и степени взаимопонимания
между мной и читателями.
В 1981 году вышла в свет моя книжка «Сократ и мы»,
200-тысячный тираж которой разошелся буквально в два-три
месяца, а «Политиздат» получил множество благодарных читательских отзывов. Среди них оказалась солидная рукопись,
объемом примерно в два печатных листа, читателя из райцентра Угловское Алтайского края, некоего М.А. Миляева. С его
просьбой передать отзыв автору, что издательство и сделало.
Напечатанная на машинке, видимо, самим автором (судя по
обильной правке), она поразила меня не только лестными эпитетами в адрес книги, но, главное, обстоятельным разбором,
анализом основных идей и содержания книги, всех её 4-х больших глав. Важно и то, что рецензент, оказывается, не первый
год внимательно следит за моим «творчеством», ссылаясь на
книги «Искусство и мораль», «Образ жизни», статьи в сборниках «Эстетика и жизнь». Меня, как раз в то время выходившего из тяжелого инфаркта, такой интерес и внимание, конечно,
тронули, и не похвалами, а серьезностью и вдумчивостью отношения читателя к поднимаемым в книге вопросам и пробле-
195
мам. Войдя в плотные слои наступившего «застоя», этот
интерес к моим скромным попыткам оживить и обострить
внимание людей к животрепещущим темам, когда-то волновавших Сократа и Галилея, а сейчас и некоторых современных
писателей и драматургов, безусловно, впечатлял и мне, естественно, нравился.
Начну с определения пульса самой книги, как его нащупал и определил читатель. Вот его подход. «Есть авторы, к которым тянет. Объяснение этому напрасно искать в красоте
слога, объеме знаний, эрудиции или занимательности позиций. Истоки читательского интереса лежат глубже. Не традиционное почтение перед наукообразностью академического
стиля или преклонение перед модой дня определяет их, а то
парадоксальное явление, однозначная оценка которого лишена истинности, и видимые границы определения опосредованы собственной субъективностью. Говорят, Авиценна по пульсу мог поставить диагноз. Если диагнозом общества считать
проблемы, а инструментом ученого – диаматический подход,
то пульс общества, его жизнь, даст социальную проблематику,
а достоинства философа раскроются в его умении нащупать
этот пульс социальной жизни. И не только нащупать, но и раскрыть при этом существенные и перспективные особенности
социального развития».
Мне понравилось развитие самой идеи того, что важнейшим условием мыслителя является именно самобытность,
способность в стереотипном и повседневном увидеть избранные черты будущего, чем, собственно, и отличается истинный
ученый от заурядного бытописателя. У такого мыслителя даже
ростки знания, и всего лишь пробивающиеся к свету истины
дадут обильную ниву, и общественные закрома наполнятся
бесценным урожаем сокровенных истин. Что посильно лишь
определенному типу мышления, вооруженному сверх последовательностью в отражении духовной целостности своей натуры и сознания. Проще говоря, мой рецензент не доверяет
тем, кто сколько-нибудь заражен веяниями моды, и видит мыслительное достоинство интеллектуала в единстве начал нрав-
ственного и здравого.
Здесь уважаемый читатель из далекого Алтая нащупал и
обозначил главный нерв, или, если хотите, мою слабость в подходе к описанию или изображению любого явления и события.
Это акцент на диалоге и диалогичности как важнейших сред-
196
ствах и инструментах взаимопонимания не только автора и читателя, вообще людского общения. Он заметит и отметит, что
моё «авторское отношение к диалогу в принципе отличается от
псевдонаучных западных течений позитивистского толка, взятых на вооружение в среде наших ученых и философов. Миляев будет неоднократно возвращаться к теме диалога, что,
естественно, я поддержу, поскольку придаю фундаментальное
значение диалогу в практике общения науки с общественностью. И к этой теме тоже еще вернусь, посвятив целую главу.
Благодарен я моему внимательному читателю и за то, что
он заметил и выделил также две связанные между собой темыпроблемы моего подхода и анализа – маленького человека и со-
циализации этики, которая сама явилась логическим следствием увлечения этической проблематикой социума. Он активно
поддержал мою критику распространенной в массовом обиходе формулы «Чего вы от меня хотите? Я – человек маленький»,
которую усердно насаждали, внедряли в сознание под видом
марксистско-ленинской истины, хотя её не-состоятельность
была вскрыта еще во времена Сократа. В советском облачении
она соединялась с другой ходячей премудростью: «У нас, знаете ли, незаменимых работников нет». Это Генрих Гейне считал,
что каждый человек есть «целый мир, рождающийся и умирающий вместе с ним», а для многих индивидов и даже целых
классов и обществ отдельный человек не более чем «работник»
и «потребитель». На наших глазах сейчас произошла странная
метаморфоза: вместе с СССР отринута и марксистская идея
всесторонне и гармонично развитой личности, культура превращается в сферу «потребительских услуг», а сократовская
потребность и умение жить по-человечески заменяется законами и правилами рыночного сознания и поведения, которое зиждится на взаимодействии обмена и обмана.
Разделяя мой подход и умонастроение, алтайский читатель остроумно отметит, что тезис «я – человек маленький» по
сути своей является «формулой самоустранения» личности от
прав и обязанностей развитой личности. Это изнанка известной присказки «лес рубят – щепки летят», в советские времена
породивших еще одну уродливую формулу: «У нас незаменимых людей нет». Обращаясь к Сократу, я оттенил в его понимании соотношения личного и общественного важную мысль:
Сократ шел на смерть не во имя своих убеждений, а вослед им,
так как для него убеждения и нравственные принципы суть об-
197
раз и закон самой жизни, вне которых он полноценного и достойного для себя существования не мыслит. Думаю, знакомый
с моей книгой «Образ жизни» читатель поддержит мое понимание и толкование этого понятия, органично соединившего в
себе природное и социальное, тем самым подсказывая аргументы против порожденных капитализмом и рыночной психологией идеологий «вещизма» и «системы всеобщей полезности».
Если бы довелось готовить издание «Сократ и мы» сегодня,
тридцать пять лет спустя, я бы обязательно целую главу посвятил анализу роковой роли, которую сыграла и продолжает
играть царствующая в современном мире система голой полез-
ности, оттесняя и отстраняя всё само по себе высокое и правомерное (К. Маркс), и предъявил бы торжествующему свое дол-
голетие капитализму главный – чисто личностный счет.
Рецензенту понравился мною упрямо отстаиваемый па-
фос этического начала, считая важным и необходимым союз
науки с моралью, понятой, разумеется, не на школьный манер,
как свод прописных истин и заповедей, поучающих «что такое
хорошо и что такое плохо». Не просто нужна, прямо-таки необходима мораль как проявление этических убеждений ученых и всех научных институтов, чтобы их открытия и достижения послужили благу и процветанию человечества. Он так
и пишет: «Духовный тормоз, отсутствие этики стопорит интеллектуальное развитие личности и общества, ведет к застою
культуры». Я согласен с ним в том, что несвязность этики и
интеллекта является ахиллесовой пятой всей позитивистской
науки: «Неизвестно какими этическими нормами руководствовались питекантропы, неандертальцы и прочие архантропы, но исчезновение неандертальца приписывают именно асоциальности его поведенческой практики». И ничего хорошего
от изъятия нравственности из сферы науки и внимания ученых не получается. Она становится прерогативой власть имущих, в то время как вся история науки и прорывов знания свидетельствует: прав Б. Брехт, на судьбе своего героя Галилея
осознавшего, что свобода науки от морали нужна не ученым, а
власти, чтобы «запрячь её в колесницу своей политики, своей
экономики, своей идеологии».
Но, признаюсь, особое удовольствие я как автор получил
от читательского восприятия и оценки главы, посвященной
«Утиной охоте» Валентина Вампилова и образу её главного героя – Зилова. У нас много написано и сказано об эпохе так на-
198
зываемого застоя. Много верного, но и достаточно противоречивого. Видимо, такой была и сама эпоха, что до сей поры по
ней не стихают страсти-мордасти. Понятно – почему. Именно
в эти годы произошли поистине судьбоносные события, завершившиеся переворотом (использую самое мягкое определение) и сменой общественного строя. Но у этого переворота
была своя прелюдия, не только социально-экономическая и
политическая, но и чисто человеческая. Вот об этом я и решил
поразмышлять, поговорить не «всухомятку», а на живом человеческом примере, какой преподал в самый разгар «застоя»
Вампилов своей замечательной, удивительно талантливой пьесой. Она каждому, кто «родился, рос, стал староват», воспитывался и трудился в советское время и в советском обществе,
что-то напомнит или заставит вспомнить из эпохи «брежневского застоя». Если вспоминает не обыватель, которому всё
равно (всё «по кочану»), где родиться и жить, лишь бы «жить
хорошо», а человек взыскательный и при этом не замкнутый
наглухо («на все пуговицы») на себе, таком родном и любимом.
Меня, например, пьеса, а потом и спектакль очень задели, заставили задуматься, и Виктор Зилов, казалось бы, такой простой, а в чем-то и примитивный, оказался героем нашего времени в лермонтовском понимании этого феномена. Как определил
его читатель – собирательный образ многого и многих.
Зилова нельзя назвать и считать ни положительным, ни
отрицательным персонажем, это усредненный вариант многих
полярных крайностей, «феномен от всех и для всех, а не от сих
и до сих». Совсем не глупый, хлёсткий, в чем-то талантливый,
везучий на друзей и подруг, почти «комильфо», в известной
мере даже добродетельный. Правда, добродетель эта какого-то
запоздалого свойства, наподобие перезрелой груши, красный
цвет которой – нуль. Но даже «такой-сякой» он и на четвертом
десятке лет кое-чего стоит, и держится на том, что честнее многих других, хотя бы потому, что сознает и мучается от состояния своей явной ненужности и нелепости. В чем-то он как все:
под хмельком, на дурную голову, любит гульнуть, попьянствовать, распиная всё и всех вокруг «почем зря», а выспавшись,
себя не пожалеет, будет открыт и беззащитен, у кого-то вызывая даже сочувствие. И всё потому, что он, вот такой – разэтакий, не одинок, и таких много вокруг. Миляев согласился со
мной в том, что перед нами характер и человеческий тип собирательный, вобравший в себя многие социальные и нравствен-
199
ные приметы времени. Скажем, такая примета: шуточная надпись на венке, врученном его друзьями: «Незабвенному,
безвременно сгоревшему на работе…». Это «от» общества, где с
детства внушают и доказывают, что труд решающим образом
влияет на мышление и поведение человека, формируя и придавая каждой личности некое определенное значение. Зилов
же фактически ведет праздный образ жизни, а праздная жизнь
не может быть нравственно чистой и духовно полноценной.
Хотя, безусловно, и труд, ставший всего лишь средством жиз-
ни, тоже не гарантирует поистине богатого существования и
гармоничного развития человеческой индивидуальности.
Мне польстили внимание читателя к моей скромной попытке разобраться в важных вопросах морали и этики советского бытия времён застоя, его поддержка моих усилий в них
разобраться и найти какое-то мыслительное разрешение накануне (тогда еще неясного!) переломного момента в биографии
социалистического общества. Это было буквально накануне
перестройки, которая стала предвестием больших исторических событий и перемен. Но об этом – в последующих главах…
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]