Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Хочу – Могу – Должен. Опыт общественной автобиографии личности
.pdf
так и не нашлось. Говорят, за год лишь на одной республиканской студии побывал…»
К чести Элема Климова, он не только не обиделся на этот
«выпад», но, покидая пост первого секретаря СК (в связи с
уходом в творческий отпуск), зная мое интервью, посоветовал ввести в состав секретарей Союза Эльдара Рязанова и
меня. В свою очередь, мы с Эльдаром согласие на это предложение обусловили просьбой поставить в качестве преемника
Андрея Смирнова. Исходили из того, что это автор «Белорусского вокзала», на которого можно положиться, как на героев
его фильма. Не знаю, как Эльдар Александрович, но я скоро
понял, что обманулся в своих ожиданиях, что плохо разбираюсь в людях, если не заметил в авторе хорошего фильма, теперь первого секретаря черты самовлюбленного нарцисса,
человека амбициозного и явно не способного считаться с мнением и интересами других людей. Я-то полагал, если человек
сполна испытал на себе «прелесть» своеволия и командных
замашек, то сам он, конечно же, этим не страдает. Не тут-то
было! Этот якобы «демократ» оказался таким же продуктом
времени и его привычек. Он даже хуже предшественников,
поскольку был «потерпевшим», то есть обиженным, и потому
более терпеливым и осторожным в восприятии и оценке любого мнения и предложения, если он с чем-то не согласен и
мыслит иначе. А он оказался намного «круче», самонадеяннее
других в восприятии иных мнений и предлагаемых решений.
И при этом был так увлечен «раскруткой» своих личных дел
и проблем, постоянно пропадая в зарубежных поездках, так
что многие стали поминать добрым словом и ушедшего в отпуск Климова, не говоря уже о «старике Пырьеве», который,
не забывая себя, был намного скромнее в своих претензиях и
желаниях.
Я же, подобно трезвомыслящему Виктору Дёмину, исходил из того, что перестройка только-только начинается, что
всё удастся переналадить, выстроить, значит, и внедрить
новые начала и принципы жизнеустройства. Увы, этого не
произошло, и осознал это достаточно скоро, высказавшись
в статье «Конец драмы?», написанной к 5-летию съезда
(«Советская культура», 25 мая 1991 года). Зафиксировал две
причины краха перестройки. Во-первых, невнятной, «расхристанной» оказалась сама идея преобразования общества и
уклада жизни, чем охотно воспользовались противники соци-
231
ализма, а во-вторых, столь же невнятной была и позиция провозгласившей её партии, внутри которой не ощущалось явного желания что-либо переделывать по существу, не было и
внутреннего согласия относительно основных целей и задач
преобразований. Помню, как в беседе в отделе культуры ЦК
КПСС с одним из его руководителей еще три года назад я высказал убеждение, что перестройка не сдвинется с места, будет буксовать, топтаться на месте, пока пример обновления не
покажет сама партия, её провозгласившая и возглавившая.
Всё это было очевидно на материале-примерах того, как перестройка проводилась, «протекала» в кинематографической
среде. Могу сказать больше: на конкретном примере событий
и перемен в сообществе кинематографистов представлен живой процесс обрушения всей страны, понятно, с учетом разницы в масштабе объектов преобразования и разного рода
конкретностей.
Ничего не сочиняю, не преувеличиваю и могу подтвердить
это опять документально, сославшись на свою статью в газете
«Правда» (от 26 ноября 1992 года). Редакция сопроводила её
следующим предисловием: «В мае 1986 года состоялся съезд
кинематографистов СССР, взорвавший духовную атмосферу в
стране. После этого под флагом поиска новых форм творческой жизни начались раздоры, склоки и претензии на предмет
дележа общего имущества. О печальной истории распада киносообщества размышляет доктор философских наук Валентин
Толстых, которого кто-то из деятелей кинематографии удачно
назвал первым секретарем оппозиции. Видимо, за противостояние тому, что происходило в киносоюзе после провала революционного съезда». Вместо моего заглавия «Почему у нас не получилось…» редакция поставила весьма размытое сочетание
«И жизнь, и слезы, и любовь». Я приведу мой текст с небольшими купюрами, не меняя его смысл.
Пессимистические заметки оптимиста я начал с признания важного и одновременно весьма печального впечатления.
С предположения: если бы в эйфорические дни «бунта» в
Кремле я хотя бы краешком глаза подсмотрел, пробившись через завесу надвигающихся событий, что произойдет вскоре не
только с кинематографом, но и со всеми нами в ходе ныне почившей в бозе перестройки, я бы ни за что не вышел на трибуну
Георгиевского зала и не произнес речи, которая тогда понравилась многим, и мне тоже. Теперь я стыжусь сказанного. И это
232
не раскаяние, ибо не стыжусь сказанного. Меня тогда отнюдь
не «бес попутал», не охватил и либеральный испуг или вдруг
нахлынувшее чувство раскаяния, консервативного «ступора»,
как любят сейчас квалифицировать любое несогласие с тем,
что случилось в стране и со страной.
Скорее это ощущение и состояние духовной драмы, знако-
мое ныне многим, кто вчера с такой верой и энтузиазмом воспринял идею обновления, а теперь чувствует себя обманутым в
своих ожиданиях и надеждах. Драмы мировоззренческой, моральной и душевной: ты очутился как бы на перепутье: нет никакого желания возвращаться назад в прошлое, но и устремляться вперед, к новому «светлому будущему», что обещают
возвести на обломках прежней, застойной жизни, тоже желания нет. Нечто подобное испытал когда-то чтимый мною Александр Иванович Герцен… «Новый водворяющийся порядок
должен являться не только мечом рубящим, но и силой хранительной. Нанося удар старому миру, он не только должен спасти всё, что в нем достойно спасения, но оставить на свою судьбу всё не мешающее, разнообразное, своеобычное. Горе бедному
духом и тощему художественным смыслом перевороту, который из всего былого и нажитого сделает скучную мастерскую,
которой вся выгода будет состоять в одном пропитании, и
только в пропитании».
Но как не пасть духом, не разувериться, если видишь, ощущаешь буквально кожей, что на смену старой лжи приходит
ложь новая, играющая на врожденной казуистике людской
психологии, не замечающей, что вместе со сменой вывески,
наименований и лозунгов ничего или мало что меняется по существу. Опять говорят о реформах, делают революцию, заменяя одно насилие другим; вместо одного, так сказать, большого
тоталитаризма и империи возникает множество маленьких тоталитаризмов и квазиимперий; клянутся демократией, а исподтишка мостят дорогу для автократии, от которой лишь шаг
к новому, деспотическому режиму; обещают цивилизованный
рынок, а на деле получается толкучка, всеобщая «барахолка»;
взамен «ленинско-сталинской» дружбы народов разгораются
межнациональные распри, вражда и войны и т.д. и т.п.
На общем фоне общественного процесса кинематографические дела могут показаться пустяшными, мелкими. Но в них,
как в клеточке, просвечивают противоречия, духовное состояние общества в целом. И ты, даже не выходя из здания на Васи-
233
льевской, 13, где помещается киносоюз, можешь наблюдать и
видеть всё, что происходит в стране…
(Опускаю описание в целом параграфе «дело о Киноцентре», породившем большую свару, конфликт трех киносоюзов –
Конфедеративного, Российского и Московского, решивших
непременно поделить общее имущество: здание и имущество
Киноцентра на Красной Пресне. Никто тогда и не задумался, а
стоило ли вообще разрушать этот вполне успешно функционируюший механизм, в интересах ли кино раздел всех трех союзов? Ведь нас, членов союза кинематографистов, всего-то
8 тысяч… Не умнее ли было бы найти форму общего владения
и пользования этим механизмом, не занимаясь бессмысленной дележкой имущества, принадлежащего теперь всем и каж-
дому в отдельности. Не тут-то было, ибо возобладали секретарские амбиции «трех кланов», и когда я попытался,
обращаясь к таким влиятельным людям, как Сергей Соловьев
и Ролан Быков, объяснить всю химеричность и бессмысленность подобного размежевания, никто не разделил моих сомнений и опасений. Не повлияла и моя ссылка на злополучный «квартирный вопрос», соображение насчет того, что мы
попали под пресс новоявленных идолов – рынка с его лавочной психологией наживы, и демократии, толкуемой на тоталитарный манер. Это когда свобода воспринимается как своеволие и произвол, а деловая инициатива – как право и
способность залезть в карман «ближнего», любым способом
нажиться. Общую характеристику «погромного» состояния
реформы в кинематографе я завершил следующим общим
суждением-выводом. Впечатление такое, что лопнула большая (государственная) канализационная труба, и всё, что направлялось в ней к стоку для нечистот, вдруг хлынуло наружу,
расползлось и разлилось в округе, в чем мы все сейчас и барахтаемся. Оказавшись среди дельцов-плутократов, больших и
маленьких, занятых не производством нужных нам предметов
и товаров, а исключительно перепродажей и присвоением того
немногого, что мы еще производим и добываем. Среди политиканов, болтающих о «новой России», осмеивающих любые
высокие чувства и понятия, в том числе патриотизм, превращенный в бранное словечко. Среди людей, не отягощенных
совестью, для которых зависть и корысть затмевают редкие и
робкие проявления деятельного сострадания, сочувствия к тяготам и лишениям миллионов людей, по существу брошенных
234
государством на произвол судьбы. Но больше всего удивляет
наша почти всеобщая неспособность посмотреть и увидеть
себя со стороны, без прикрас, наша поразительная тяга к разрушению и явная неготовность к созидательной работе.
Вторая часть статьи была посвящена судьбе и проблемам
самого киносоюза. На мою «Драму хороших идей» Элем Климов ответил статьей-контртезисом – «Драма со счастливым
концом». Вот, прошло пять лет, и виден какой угодно конец,
но не счастливый. И подвела нас к нему не революционная
пылкость, не самонадеянность, а причины прозаичные. Помню эпизод: после съезда, незадолго до начала пленума, собрались избрать новый секретариат, и мы обменялись с Элемом
Климовым репликами. Я предложил ему: протяни руку
«свергнутым», скажи, что все мы – члены одного сообщества
и вместе отвечаем за дело и развитие кинематографа. На что
он сказал: «Этого делать нельзя!» На вопрос «Почему?» ответил: «Нас не поймут!» Кто и почему не поймет – не уточнил. Так был сделан первый шаг к разъёму киносоюза, где
всех разделили на «правых» и «неправых», в числе которых
оказались известные мастера экрана – С. Бондарчук, С. Ростоцкий, Л. Кулиджанов, В. Наумов, Ю. Озеров и другие. Мы
пошли по пути нетерпимости, неприятия мнения и воли
пусть меньшинства, но ведь не посторонних, а коллег, товарищей по профессии и общему делу, которое нас как раз и сближает, объединяет.
Дальше – больше. Не заметили главного – что рядовые
члены союза так и остались лишь «голосами», с чьим мнением
никто не считается, теперь уже в решении серьезных дел. Чтото существенное изменилось и в оценках «продукции», фильмов, и самих зрителей, когда на первый план выходят интересы
«кассы», коммерции, а не художественные достоинства фильма. Не удалось перестроить и создать новую систему проката,
тем более новый Закон о кино, защищающий права творцов
кино и десятков миллионов его потребителей. В итоге многие
кинодеятели в 90-е годы ринулись в коммерцию, одни – охотно, другие – по нужде, и в наихудшем положении оказались те,
кто был предан искусству. Увы, возник «коммерческий кинематограф», завладевший миллионными аудиториями, а артхаузное кино искало выход в участии и победах на международных и отечественных фестивалях, став неизвестным широкому
зрителю в своей стране. Вот так, еще до Ельцина, киношники
235
проскочили станцию «Федерация», создав вместо нее Конфедерацию киносоюзов, чем-то похожую на «СНГ кинематографа», не придумав ничего путного и серьезного для блага и развития самого кино. Не выиграли от такого переустройства и
национальные кинематографии, вынужденные теперь в одиночку решать непосильные для них проблемы проката, финансирования, социальной защиты своих членов.
Нельзя сказать, что всего этого никто не замечал. Например, в течение 1989 года ситуация обострилась настолько, что
возникла идея провести вне положенного срока 6-й съезд СК,
на год раньше положенного срока. Чтобы смягчить остроту
«накипевших» разногласий и противоречий, секретариат провел совещание актива, дабы подготовить его повестку, поручив
провести его мне (материалы опубликованы в первом номере
«Искусства кино» за 1990 год). Во вступительном слове я отметил ощутимую моральную усталость членов союза в восприятии и оценке кризисного состояния происходящих в кинематографе процессов и событий, с чем все были согласны.
А высказались авторитетные люди – В. Бортко, А. Гельман,
С. Говорухин, Э. Ишмухамедов, Л. Мурса, Е. Цымбал, В. Фомин и др. В своем заключении я отметил критично-деловой
подход коллег к сути обсуждаемого вопроса и реальные возможности киносоюза в желании изменить ситуацию. Но степень разобщенности и моральной усталости самого сообщества
оказалась столь высокой, что благотворно повлиять на ход событий оно было не в силах.
Историк, изучающий социальную и духовную эволюцию
киносоюза, заметит важную деталь происшедших событий: начиная с 5-го съезда, он прошел путь, сплошь состоящий из потерь и неудач, без каких-либо заметных и значимых удач и обретений. Прежде всего – в создании новых сколько-нибудь
значительных произведений – фильмов и новых примет жизнедеятельности самого кинематографического сообщества. Никто до сих пор – а прошло целых двадцать лет! – не сможет назвать ни одного действительно выдающегося творения в
кинематографе, равнозначного, скажем, произведениям советской классики – «Броненосец Потемкин», «Поэма о море»,
«Чапаев», «Веселые ребята», «Баллада о солдате», «Летят журавли» и многие другие, отразившие свое время, воплотив его в
запоминающихся характерах-личностях. Все, кто близко знаком с развитием отношений внутри киносоюза (а я их знаю не
236
понаслышке), знают, как тяжко и скандально складывались эти
отношения в постперестроечный период, и до сих пор еще не
сложилось необходимое единство воль и действий. Чем это
можно объяснить?
Назову главную причину всё усиливающейся неустойчивости человеческих отношений, «раздрая» в деловых связях,
которые возникли и воцарились не только в нашем союзе кинематографистов, но в современном российском обществе
90-х годов вообще. Об этом сейчас не принято вспоминать и
говорить. Хотя сама отставка Ельцина – а это была именно отставка, пожалуй, и самое лучшее из того, что он вообще сделал
для России в тот период – говорила о глубоком кризисе постсоветской стадии российского развития. Имея в виду не политику и экономику, но всю многообразную сферу человеческих
взаимоотношений. К концу 90-х годов и в начале путинского
правления обнаружилась зияющая дыра в системе ценностей
и идеологии, на которых держались Советская власть и порядок в стране. И что бы ни писали тогда и сейчас об этом противники советского строя, какие бы сомнения эта идеология с
её системой ценностей ни вызывала, она была понятна подавляющей части населения Советского Союза и стран социалистического лагеря. Да, в ходе перестройки она была подвергнута сомнению и критике, затем и опрокинута противниками
марксизма и социализма. Более того, до поры до времени сама
проблема возникшего идеологического вакуума мало кого волновала и трогала. Об идеологии вспоминали лишь в случаях,
когда требовалось лишний раз обругать марксизм и «низвергнуть» социализм.
Помню, какое впечатление на меня произвел тезис первого президентского Послания Путина, где говорилось о том,
что «развитие общества немыслимо без согласия по общим
целям. И эти цели не только материальные. Не менее важны
духовные и нравственные цели… Главное понять, в какую Рос-
сию мы верим и какой хотим мы эту Россию видеть. Короче,
важна и нужна идеология новой России. Вот её-то у вождей
постперестройки не оказалось, не только у Ельцина, совсем
лишенного дара что-либо умственно значимое изобрести и
сформулировать, но и у Путина, хотя в своем первом президентском Послании стране он заговорил об угнетенности на-
ционального самосознания россиян и потребности страны в
возрождении моральных ценностей. Вскоре, однако, и он утра-
237
тил к ним интерес, находясь под давлением тем и проблем «текущей политики».
Хорошо помню, как в кампании с Ю. Красиным, Б. Капустиным, А. Вебером, А. Галкиным и Б. Славиным нам пришлось размышлять и спорить об идеологии в рамках поиска
ответа на вопрос о выработке новой социальной концепции для
России, которая оказалась «в обвале», как справедливо определит происшедшее с нею Солженицын. Фиксируя крах социализма, он, в отличие от многих, избегал говорить о капитализме, наверное, потому, что капитализм тоже был ему не по
душе. Лично меня больше возмущали те, кто поспешил объявить анахронизмом сам вопрос об идеологии, какой будет
вдохновляться, руководствоваться постсоветская Россия в
своем дальнейшем бытии и развитии. Наивными и беспомощными казались мне модные тогда суждения-вердикты, что
якобы устарели сами понятия социализм и капитализм, а вместе с ними и старый, тоже изживший себя вопрос – об идеоло-
гии и системе ценностей. Заговорили уже о некоем «цивилиз-
ме» как новой ипостаси и термине, якобы более адекватно
характеризующем саму современность. Короче, было о чем задуматься… И вот что захотелось отметить и сказать в качестве
итога к сказанному выше.
Мне понятно недоверие и даже боязнь идеологии после
мощнейших примеров-уроков, преподанных даже одним
ХХ веком на примере той же России или Германии, где овладевшая массами социальная идея натворила немало доброго и
злого. Можно понять и тех, кто перестал верить вообще каким-либо концептуальным толкованиям и обещаниям. Уже
не удивляет и нынешнее усиление влияния религиозного сознания, или ставшее модным заявление, что ХХI век будет
веком «нетрадиционных воззрений». Смущает лишь появляющаяся на месте традиционных идеологий смесь, коллаж,
«окрошка» самых различных и несопоставимых воззрений и
представлений.
Но, думаю, многие согласятся с тем, что кризис идеологии – налицо, притом не какой-то одной, а любой из них, скажем, и коммунистической, и либеральной. С той разницей, что
поражение коммунизма, в связи с распадом СССР и всей «советской империи», выступает в своей наглядно-очевидной
форме, а кризис либерализма выглядит (пока что!) как завершение, «конец» истории современной западной цивилизации,
238
вступившей в неведомую никому стадию весьма неустойчивого существования. Ныне под сомнением оказались и социалистическая, и либералистская концепции «устойчивого развития», ставя под сомнение саму способность согласовывать свои
вожделения и цели с логикой развития транснационального
рынка и демократии.
Ясно одно: мир накануне фундаментальных перемен и
преобразований, и то «веление времени», а не результат чьихто намерений, «козней». И никто не знает и не может объяснить, что именно и в какую сторону в мире меняется. Мы переживаем ситуацию, в которой совсем иначе («наоборот»!)
прозвучит знакомая всем формула: «До сих пор философы пы-
тались мир изменить, а дело заключается в том, чтобы его
объяснить». Потребность в осознании того, что происходит и
может произойти в будущем, становится настоятельной не
только среди интеллектуалов. Когда-то на меня произвело
большое впечатление мудрое наблюдение-суждение генерала
де Голля, объяснявшего майские события 1968 года в Париже
так: «Мы живем в мире, где массы хотят изменений и перемен,
но не знают, каких именно».
Сказанное выше подсказывает некоторые суждения и выводы. Например, то, что мировое сообщество давно уже вступило в стадию своего общего цивилизационного кризиса. Находится пока в его начальной точке, но уже носит явно
планетарный характер. Выходит, «золотой век» и традиционной, и техногенной цивилизации уже позади, и никакого «светлого будущего» они предложить уже не способны. И прав
Тойнби, давно исповедующий мысль о том, что цивилизации
рождаются и когда-то умирают, насчитав таковых двадцать
одну. Так что ничего неожиданного, «эсхатологического» в
моем суждении и прогнозе нет. Констатация вполне здравая.
Важно сделать лишь верные выводы.
При этом важно заметить и обратить внимание на то, что
глобальный кризис носит (на определенном этапе просто приобретает) парадигмальный характер. И потому всем, кто в эту
ситуацию попадает, предстоит претерпеть – выдержать множество изменений и неудобств, которые, как правило, не всем
нравятся. Отсюда неизбежность настроений алармизма или
паники – неких непривычных умонастроений. Важно знать:
претензии любой из идеологий на внимание и признание в «истинности» будут оправданны, если окажутся верными, прони-
239
цательными, убедительными сами ответы на вопросы, поставленные реальной действительностью. Так что одинаково
недостаточно одним объявить «конец истории», а другим, что
будущее человечества – «коммунизм». И тем, и другим стоит
задуматься над смыслом и судьбой их «излюбленных идей».
Лично я именно так понял мысль С. Хантингтона насчет того,
что человечество никуда не уйдет от разрешения проблемы
разлома мирового сообщества, которая будет главной и самой
трудной задачей наступающего ХХI века.
На мой скромный взгляд, предстоит пройти путь и решить
две задачи. Во-первых, выдержать и достойно пройти длительный период неизбежной конвергенции цивилизаций Востока
и Запада, Севера и Юга, в ходе и результате чего возникнет
некая конфедерация цивилизаций, но еще не единая планетарная цивилизация (задача и дело далекого будущего). Вовторых, чтобы такой ход событий состоялся, понадобится провести умный и честный диалог культур, посредством которого
попытаться преодолеть бытующий гегемонизм, претензию на
господство и всевластие как западной, «техногенной», культуры, так и восточной, «традиционалистской», культуры. Дальновидность двух культур выразится в том, что, не настаивая на
«любимой» этике и антураже, каждая из них попробует отстоять свою любимую идею и принцип бытия, пытаясь найти
пункты и мотивы соединения с идеей и принципами «иноверцев». Думаю, либеральная ценность свободы при определенных умственных усилиях найдет точки соприкосновения с
идеей социальной справедливости. Во всяком случае диалог
здесь возможен и давно назрел, чтобы попробовать на этот
счет всерьез подумать и что-то предпринять. Для начала стоило бы мудрым представителям обеих идеологических доктрин
занять здравую позицию и серьезно обсудить реальные возможности достижения взаимного согласия. Начать стоило бы
с разумной самокритичной оценки каждой из идеологии её состояния и проблем, которые они считают наиболее острыми и
болезненными для своей цивилизации. Думаю, будет полезным спор-разговор на темы-проблемы общеродового статуса,
вроде дилеммы коллективности и индивидуальности, свободы, равенства и справедливости, «выживания рода» и «выживания индивида» и т.д.
Меня могут спросить, а какую позицию в этом споре-разговоре займет сам автор воспоминаний? Признаюсь, я давно
240
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]