Хочу – Могу – Должен. Опыт общественной автобиографии личности

Так получилось, что в триаде разум-добро-красота я когда­то выбрал и навсегда отдал предпочтение уму. От природы че­ловек независтливый, я если и позавидую кому-то и чему-то, то достоинству разума. И благодарен судьбе за этот свой выбор. Помню однажды, взрослея, вдруг ощутил собственное «я», свою самостоятельность и желание оспорить или дополнить чьё-то мнение или суждение, сделав это доказательно, аргу­ментированно, и это признали собеседники. Не сразу, а посте­пенно меня приняли в «интеллигентном кругу», и, признаюсь, мне понравилось, что меня заметили, «приняли».

Уровень и степень взросления измеряется способностью каж­дого задуматься и ответить на кантовские вопросы, от которых разумному человеку не уйти: что я могу знать? что я должен делать? на что смею надеяться? Чтобы ответить на них, чело­веку предстоит найти свою правду в себе, то есть, говоря слова­ми Достоевского, победить и усмирить себя самого, стать сво-

многих инициатив и перемен, в отличие от давно сложившего­ся к ней противоречивого отношения. Отношения, скажем так, «двойственного» – от почтительно-признательного восхище­ния до уничижительно-отрицательного, что странным образом давно устоялось и прижилось, несмотря на все происходящие в стране изменения и катаклизмы. Вполне убедительными каза­лись и положительные мнения и характеристики интеллиген­ции. Например, те же ленинские слова: «Интеллигенция пото­му и называется интеллигенцией, что всего сознательнее, всего решительнее и всего точнее отражает и выражает развитие классовых интересов и политических группировок во всем об­ществе». Хотя того же Ленина раздражали и отталкивали от интеллигенции присущие ей индивидуализм, неспособность к дисциплине, неорганизованность, проявления дряблости и не­устойчивости в самые ответственные моменты. Вождь чуть ли не последними словами клеймил недостатки и пороки так на­зываемой интеллигентщины: «разгильдяйство, небрежность, неряшливость, неаккуратность, нервную торопливость, склон­ность заменять дело дискуссией, работу – разговорами, склон­ность за всё на свете браться и ничего не доводить до конца», Перечисление слабостей и уродливых черт этого социального слоя и феномена можно было бы продолжить, ссылаясь уже не только на Ленина. Недоволен был ею и Николай Второй, гово­ря с брезгливой миной на лице одну из интеллигентских вы­ходок: «Уж эта мне интеллигенция…»; не верила ей, и при этом почти извинялась в одном из писем Пастернаку и Марина Цветаева; а Александр Блок вообще именовал интеллигентов не иначе, как фармацевтами, имея в виду не полезность, а мас­совый, стандартный, исполнительский характер их вмеша­тельства в общественную жизнь и деятельность. То, что Лев Толстой признавал, но считал проявлением лишь «низшей ду­ховной силы».

Оттенки смысла слова «интеллигент», когда его произно­сили, вмещают и передают целый веер ощущений – от самых почтительных и уважительных до иронических, уничижитель­ных и даже обидных, воспринимаемых как оскорбление. При­чем ироничнее и острее воспринимали смысл этого понятия и явления как раз люди, принадлежащие к слою образованных, просвещенных людей, из сферы духовной деятельности. И в первую очередь теми, кто, подобно мне, однажды вполне самосильно попытался понять, а что эта самая интеллигент-

Толстой, как известно, до конца своих дней оставался каю- щимся интеллигентом, страдающим от самого ощущения чуж­дости «господского» образа жизни, психологии, привычек и манер всему народному, был готов принять на себя эту вину и искупить её примером собственной жизни. Этот подход и взгляд – как люди живут, и как они мыслят – Толстой после­довательно проводит по всем значимым жизненным сферам и признакам. И поскольку для мужика жизнь – это сам труд, а для интеллигента – знание, их понимание и сознание никогда не сойдутся и не совпадут, что бы вы там ни говорили и ни пи-

го лишь интеллигентский соблазн вместо настоящего прозре­ния и продвижения вперед. Ведь после пререканий, вступив в союз с властью, интеллигенция начинает имитировать бурную деятельность, стараясь уверить себя и всех в том, что удалось создать образ действительно процветающего общества, идеал­страну подлинной человечности. Автор статьи всем этим ил­люзиям не верил, и по-своему был прав. В чем именно?