Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Хочу – Могу – Должен. Опыт общественной автобиографии личности
.pdf
литературы, чей гостеприимный дом в Одессе, на улице Ольгиевской, 17, стал на многие годы родным и близким мне и в радости, и в нерадостных переживаниях. Здесь, в удивительно добром и теплом по вниманию и приему людей доме можно было
отдохнуть душой, поделиться своей радостью или бедой, либо
уединиться, чтобы почитать редкую книгу из собранной Борисом Александровичем уникальной библиотеки, нередко и встретиться с их гостями, известными в стране гастролирующими
режиссёрами и актерами (хозяева были страстными театралами
и почитателями живописи). Мне очень нравился Шайкевич как
лектор, поражавший и заражавший аудиторию своей эрудицией
и страстным изложением. Каждую лекцию он считал единствен-
ной и неповторимой, значит, и читать её надо с полной отдачей (я
хорошо усвоил эту мысль, пробуя реализовать её самому). О самом доме и его хозяевах можно написать целую книгу, воспроизведя множество впечатлений о советском искусстве и его деятелях того времени, и особо, отдельно о моем восприятии
лекторского мастерства Бориса Александровича, как я его воспринял и понял, а также об искусстве и культуре общения, свойственной удивительной своей добротой и вниманием к людям
Берте Яковлевне. Этот дом и семья остались родными для меня
и после переезда в Москву. И всем было понятно, почему именно
в этом доме в сентябре 2007 года состоялась встреча, увы, немногих из оставшихся в живых и живших в Одессе моих сокурсников (в том числе их близкие, жена или муж). Она состоялась
благодаря вниманию и гостеприимству Янины Борисовны
Шайкевич, нынешней хозяйки дома. Конечно, все изменились,
вспоминали охотно прошлое, и становилось легче на душе.
На полке дорогих мне книг о прошлом лежат две книги,
посвященные памяти Берты Яковлевны Барской и Ирины, её
рано ушедшей из жизни дочери. Книги: Б.Я. Барская. Пришло
время воспоминаний. Одесса, «Друк», 2001; Ирина Шайкевич.
Дороже многих радостей. Одесса, «Друк», 2002. В первой напечатано мое письмо – отклик на траурное сообщение о смерти
Берты Яковлевны под заглавием «…Не забыл и до конца дней
не забуду», где вспоминаю эту потрясающую женщину, способную «одним словом, жестом, взглядом восстановить душевное
равновесие, вернуть человеку веру в себя». В книге Ирочки,
помимо её памятных воспоминаний о встречах в Одессе, воспроизведены её же дневниковые наблюдения и суждения о
многих спектаклях и театральных встречах. Одесситам она
61
была известна как заведующая отделом искусств Публичной
библиотеки, и кто-то считал Иру слишком строгой в своих
суждениях, а мне свойственное ей прямодушие и принципиальность суждений и поступков казалось проявлением цельности и чистоты человеческой натуры.
Благодаря этим людям Одесса стала для меня, без преувеличения, родным городом, который я часто с любовью и удовольствием вспоминаю, считая его одним из лучших городов
мира, повидав его настолько хорошо, что могу сопоставлять и
сравнивать. Совсем неожиданными и оглушительными оказались весенние события 2014 года, когда именно любимому
мною городу досталось пережить страшные события, сравнимые с нацистской Хатынью, которые учинила «новая власть»
под флагом демократии и защиты национального возрождения. Сжигая и убивая живых людей только за то, что они не
захотели быть марионетками живоглотов и всяческой нечисти,
прикрытые в своих вожделениях покровительством Обамы,
незадачливого «нобелевского лауреата мира», показавшего истинное лицо пресловутой «американской демократии».
Но вернусь к своим воспоминаниям и поре юношеского
максимализма. Отмечу сразу, что не был озабочен мыслями о
значимости собственной личности, что принято считать чуть
ли не первой и обязательной «напастью» всех юношей в начальном периоде их взросления, личностного самоутверждения. Меня волновало не то, кем я стану, а каким буду и как выстроить отношения с сокурсниками так, чтобы мы понимали
друг друга без лишних слов и долгих обсуждений. Как ни
странно, мне уже тогда нравилось, что мы такие все разные, не
похожие друг на друга, хотя непохожесть эта часто порождала
взаимонепонимание и даже серьезные разногласия. Может
быть, именно мое терпимое отношение к разнице вкусов, предпочтений и побудило моих товарищей по учебе выбрать меня
комсоргом курса. Что, признаюсь, стало для меня событием и
приятной неожиданностью.
Люди ведь по-разному вступали в комсомол. Я с энтузиазмом и удовольствием. А вот один из поэтов, увенчанный премией – «малым Буккером», недавно без стеснения и оговорок
признал, что еще в отрочестве совершил «помимо прорвы
обычных подростковых грехов, два по-взрослому шкурных поступка: стал русским по паспорту (будучи полукровкой. –
Авт.) и вступил в комсомол». В отличие от этого господина,
62
по-видимому, считающего юность порой «безвинных поступков», мне не пришлось никому доказывать, что я русский, в
комсомол вступил по своей воле, охотно и с интересом, без
подкожных мотивов, в нем пребывая и участвуя в самых разных делах. И знаете – почему? С комсомолом у меня, особенно
в юношескую пору, связано множество замечательных и, простите за пафос, восторженных воспоминаний. То было время,
когда я всерьез начал думать о том, ради чего, зачем я ежедневно всё это делаю – слушаю и записываю лекции, готовлюсь и
выступаю на семинарах и спецкурсах, посещаю комсомольское
бюро и собрания. Зачем, например, мне заниматься латинским
и старославянским языками, слушать лекции профессоров
Элькина по психологии, и Недзведского – по украинской литературе? Разве собираюсь стать психологом, литературоведом?
Не все было мне ясно и понятно в той системе образования, но главная идея была ясна и усвоена – идея формирования гармонически развитой личности. Постепенно и сама собой в сознание вошла эта простая мысль: образованный и
интеллигентный человек немыслим без освоения и овладения
системой ценностей, необходимой каждому члену любого цивилизованного общества. Выходит, нельзя обойтись и без идеологии, без тех же лозунгов, пропаганды, собраний, разного
рода союзов, объединений. Скажем, без того же комсомола –
Коммунистического союза молодежи, членом которого я стал
вполне искренне, без принуждения, просто из чувства солидарности с идеями и целями Коммунистической партии.
Не помню уже саму процедуру приема в комсомол, и давал
ли я какую-нибудь клятву верности – тоже не помню. Но помню ощущение органичности всего того, что со мною тогда происходило, хотя внешне выглядело всё просто, по-деловому,
почти как недавняя выдача студенческого билета. Зато хорошо
помню, как был ошарашен тем, что меня вдруг избрали комсоргом нашего курса, и я был не готов к этому неожиданному событию. Вот тут я и «согрешил», вполне сознательно, покрупному, не чувствуя за собой никакой вины. В отличие от
поэта – «букероносца», изменившего фамилию родителей на
русскую, я сменил имя «Валентин» на «Олега», что и зафиксировал комсомольский билет, выданный мне (кстати, по сей
день хранимый мною). Изменил имя не потому, что оно «женское» (мама назвала меня так в честь своей младшей сестры,
моей тети, которую я очень любил), а потому, что во время
63
войны влюбился в вожака «Молодой гвардии», героя из Краснодона – Олега Кошевого, расстрелянного гитлеровцами.
С этого момента я вполне официально стал Олегом, и так было
до самого переезда в Москву (1960), когда мне исполнилось
тридцать лет, и я стал Валентином Ивановичем, как было записано в паспорте и партийном билете. Об этом знали в партийной организации (в партию я вступил в возрасте 22 лет), и
ни разу никого моё «двойное имя» не смутило и не возмутило.
Свое юношеское житие-бытие и себя самого послевоенного времени хорошо помню. Лев Толстой говорил, что любой
человек вообще раскрывается не сразу и не целиком, а постепенно, по стадиям, каждая из которых имеет свои законы. Вот
такой особой стадией стала вся моя студенческая пора, а это
целое пятилетие, когда, несмотря на все трудности и ограничения, я жил как хочется, а не по формуле «живи, как живется»,
подчиняющей тебя обстоятельствам. Меня, как ни странно,
вполне устраивал комсомольский призыв и устав, где четко
обозначены цели молодежного движения и нормы общественно значимого поведения, которые включали меня в процесс созидания нового образа жизни, пробуждали активный интерес к
политической и культурной жизни страны. Теперь надо было
не воевать, а созидать, восстанавливать разрушенное войной
народное хозяйство, налаживать нормальный рабочий ритм
повседневного существования. Сужу по себе, но война, помимо
всего прочего, закалила людей тоской и жаждой нормальной
жизни, так что всё, к чему устав комсомола призывал и что он
от меня требовал, совпадало с моим умонастроением и ожиданиями. Нет, будучи правоверным комсомольцем, я не следовал
бездумно всем предписаниям и указаниям, и не сказал бы, что
слепо верил любому и каждому, кто выступал «от имени и по
поручению», принимая на веру, без сомнений и критического
осмысления любое высказывание. Но вера тогда была, и мало
кто ставил под сомнение программные цели и стратегические
задачи партии и правительства. Хотя они были, с ними вели
борьбу, их сажали и расстреливали, как потом выяснилось, часто несправедливо или по наговору. Об этом часто и жестко говорят сейчас, и никто, ни разу не отважился ответить на один
вопрос, который почему-то все обходят и замалчивают: были
ли реальные противники социализма и Советской власти, и
если были, то что именно они писали и говорили в своих воззваниях, статьях или просто в разговорах? Вскоре кампания
64
«борьбы с космополитизмом» воочию показала, что благодушием здесь и не пахнет, и всех нас, победивших жестокого врага, ждут серьезнейшие испытания.
В этой ситуации мне очень повезло на друзей-товарищей,
которых подарил мне как раз комсомол. Забыл сказать, что
комсоргом курса я был только год, затем меня избрали секретарем комсомольской организации факультета, и в этой роли я
оставался все годы моей студенческой биографии. Стало быть,
активно вращался в среде комсомольских руководителей, и с
некоторыми из них подружился: в том числе с другими секретарями: Виленом Мазуром – юрфак, Алексеем Баталовым –
физмат. Близкие, дружеские отношения сложились с Геннадием Збандутом, приехавшим из Донбасса, темпераментным и
талантливым организатором, скоро по праву и авторитету занявшего пост секретаря комитета комсомола всего университета. Дружили мы и «парами», в будущем и с женами – Верой
Мазур и Инной Збандут. Нас объединяли и общее дело, и, видимо, личные симпатии.
(Забегая далеко вперед, скажу, что Вилен Мазур еще совсем молодым человеком станет руководителем лекторской
группы ЦК компартии Украины, Алексей Баталов – ректором
Одесского университета, а Геннадий Збандут – директором
Одесской киностудии. Я не о том, что комсомол был «кузницей» руководящих кадров для страны, что верно, хотя впоследствии далеко не все из бывших комсомольцев украсили командный состав партии. Немало было среди них и обычных
карьеристов, проходимцев, моральных уродов, спекулировавших своим комсомольским прошлым.)
Немного расскажу о том, чем мы, комсомольцы-активисты, занимались и даже увлекались в те времена. Прежде всего
главным образом – борьбой за успеваемость и качество учебного процесса, поскольку мы для того и собрались в университете, чтобы стать хорошо образованными специалистами в избранной сфере знания и деятельности. Поэтому показатель
«успеваемости» студента или всего курса был главным показателем всех, кто участвовал в этом процессе – кафедр, педагогов, деканата, общественных организаций (в том числе и комсомольской). Насколько это было важно, покажу на конкретном
примере, который многим покажется сегодня анекдотичным.
Когда комсорг, избранный группой (курсом), получал на семинарских занятиях, зачетах и экзаменах «неуд» или «троечку»,
65
будь то по латинскому языку или «марксизму-ленинизму», он
почти автоматически слагал с себя право занимать пост руководителя. Исходили из простой логики: не может других призывать «хорошо учиться» тот, кто сам «плохо учится» и получает «низкие оценки». Тем, кто посмеется, прочитав эти строки,
скажу, что лично для меня это простое правило стало принципом собственного поведения и оценки других людей, особенно
«руководящих товарищей». Вот почему для меня нетерпимым
является присутствие в числе руководителей любого уровня и
ранга людей, запятнавших себя ложью, воровством, грубостью
и непрофессионализмом. Там, где эти пороки появляются и
процветают, никакого сколько-нибудь ощутимого прогресса
ждать не приходится.
Во времена так называемого «застоя» комсомол пережил
не лучшие времена, хотя и их, таковые, многие, особенно малоимущие, вспоминают тепло и благодарно. Но и тогда, на
фоне затухающих воспоминаний об освоении целины, БАМе,
КАМАЗе и других трудовых подвигах комсомола, не все забывали о недавнем прошлом. В первую очередь о героизме и мужестве комсомольцев в годы Великой Отечественной войны,
когда более 7 тысяч воспитанников комсомола были удостоены звания Героя Советского Союза, среди них такие известные
имена, как Александр Матросов, Зоя Космодемьянская,
Виктор Талалихин, Лиза Чайкина или члены помянутой
мною «Молодой гвардии». Три с половиной миллиона комсомольцев – солдат, офицеров и работников тыла были награждены орденами и медалями за храбрость, отвагу и стойкость.
В пору моей юности и молодости насчитывалось около 18 миллионов комсомольцев, в их числе был и я, неизвестный школьник и студент из Николаева и Одессы. Мне не довелось (по
возрасту) активно участвовать в боях и трудовых буднях взрослых, как пришлось испытать это жене, всю войну прожившей в
Москве и поработавшей на фабрике (за это и присуждена ей
особая медаль). Но категорически и с возмущением отвергаю
все тщедушные попытки оболгать и принизить мужество и
верность клятве тех комсомольцев, которые внесли свой скромный вклад в общую победу народа.
Вспоминаю, как чувствовали и вели себя немногие студенты-фронтовики на факультете, один из них, Николай Попель,
на нашем курсе. Запомнились они своей скромностью, добросовестным отношением к учебе, тем, что высоко, трогательно
66
ценили возможность оказаться за партой, а не в пропахшем порохом окопе, и чувствовали они это намного острее нас, в большинстве своем «маменькиных» сынков и дочек. Сближало нас
и то, что всем нам предстояло найти себя в мирной жизни,
определиться в профессии, обрести свой дом, семью и, пожалуй, самое главное – каждому осуществить мечту, если таковая
уже созрела и была. Именно фронтовики активно поддерживали меня, когда кто-то жаловался на мою, как считали, излишнюю строгость и требовательность. Хотя отношение к учебе
большинства студентов тогда отличалось добросовестностью,
понятно, в рамках достоинств и умений, отпущенных каждому
от рождения или родительским воспитанием.
Поэтому позволю себе сейчас, когда пинать и топтать всё
советское стало расхожей модой, отдать должное и заслуженное именно советскому образованию. Предложенная ныне Фурсенко с его последователями якобы новаторская, на самом деле
списанная с зарубежных образцов, система «егэ-образования»
не может конкурировать с советской моделью – и по существу,
и по конечным результатам. Поскольку ориентирована она на
производство и воспроизводство работника, а не личности, и,
следовательно, образование утрачивает при этом свое важнейшее свойство и признак – самоценность. Ту самую, что позволяет ему стать надежным средством и орудием ориентации человека в самом главном – в осознании и свободном выборе своего
места и роли в жизни. Ведь образованность не сводится к обретению некой суммы навыков будущей профессиональной деятельности, к тем «двум прихлопам и трем притопам», что в обучении танцу. Это постоянно действующая лаборатория поиска
и опробования человеком, потенциально –личностью, своих
возможностей и потребностей, тот самый внутренний механизм
самовыражениия и самосознания, в котором он нуждается всю
жизнь, дабы не застыть, не остановиться в своем развитии. Развивая эту тему, пришлось бы осудить и нынешнюю судорожную
попытку власти остановить, снизить рост и общий объем высшего образования, которое интенсивно развивается в таких
странах, как Япония, Швейцария и Норвегия, видимо, усматривающих в нем мощный фактор повышения качества жизни и
условие развития общественного производства, а Россия предпочитает преуспеть в гонке по числу олигархов-миллиардеров.
Польза образования очевидна, если имеется в виду его
функция и роль в обеспечении предметно-профессиональной
67
деятельности человека. Вряд ли надо объяснять кому-то роль и
значение образования как кладовой знаний и навыков профессиональной деятельности человека. Намного труднее осознать
его мировоззренческую роль и функцию, например, в преодолении, «снятии» мифологического, чисто идеологического покрова реального бытия, без которого не обходится ни одно современное общество. На это обратил внимание Феликс Михайлов
в своем введении к посмертной книге моего сына, упомянутой
мною выше. Он отметил две стороны или аспекта самого процесса снятия мифа или идеологической оболочки фасада любого
современного государства. Во-первых, раньше или позже наступает момент, когда человек начинает осознавать свое место и
роль «единственного в своем роде» представителя человеческого
рода, и пробует, в меру своих сил и возможностей, избавиться
хотя бы от некоторых комплексов и ложных представлений,
очень прилипчивых именно в юном возрасте. Когда так просто
и вольно можно менять вкусы и пристрастия, выбирать и примерять на себя профессии и даже образы жизни, и только с течением времени становится ясно, что тебе не все под силу и реально осуществимо. Во-вторых, проясняется прочность и
истинная ценность усвоенной юной жизнью мифологии, которая держит тебя «фалдами» возрастного доверия к господствующей в обществе идеологии. Каждое поколение застает мир
уже построенным, «готовым», доверчиво усваивает его образ и
ценности как тот самый миф, в котором ему какое-то время (может быть, и всегда) придется жить, функционировать.
В юности, как ни в какое другое время, еще не ясно, чему
надо следовать – обстоятельствам или убеждениям. И ты невольно принимаешь реальность такой, какая она есть. Для
меня, юного студента-комсомольца таким был советский мир
коммунистических отношений, где царили плановая экономика и коллективистские представления об обществе, а нынешние молодые люди в большинстве своем также уверены в том,
что они живут в современном демократическом государстве,
где экономикой управляет рынок и любой человек может стать
олигархом или, скажем, почтальоном. То есть само время и реальная ситуация определяют мир человеческих представлений
и взаимоотношений, которые до поры до времени большинству
граждан представляются вполне естественными.
Вот таким «готовым» миром была для меня сама Одесса и
университет, первый на юге России, созданный в 1865 году, где
68
работали Мечников, Сеченов, Ковалевский, Федотов и другие
выдающиеся ученые, и он недавно (2005) отметил свое 140-летие. Приехав сюда отметить 60-летие своего поступления в
университет, я, конечно, был далек от того, чтобы сопоставлять
и сравнивать порядки и поведенческие нормы, царившие здесь
когда-то, с тем, что увидел сейчас, хотя что-то узнавал, а что-то
казалось новым и необычным. Невольно всплывали прежние
картины студенческой жизни и людских взаимоотношений.
Помню, как стал комсоргом курса, чем мы тогда увлекались,
что в жизни нас заботило. Вспоминать прошлое было легко и
приятно, так как со многими я дружил или пользовался приятельским расположением сокурсников. Но много лет спустя,
будучи в США в командировке, встретил в Байройте Бэлу Кац,
бывшую свою сокурсницу, и в откровенной беседе узнал, что
она меня «еле терпела», как не любила, впрочем, и весь комсомольский строй «любимой тобою» (мною!) жизни. Наверное,
не только она была тогда так настроена, но я почему-то уверен
в том, что иначе, хотя и по-разному, воспринимали меня и те
уже далекие годы многие из бывших товарищей и друзей: Дина
Артюшина и Таня Савилова, Эмма Львова и Сталина Салаван,
Лариса Бурчак и Тала Дехтярь, Лёва Рожецкин и Арнольд
Слюсарь и другие. Тот же Вася Фащенко, комсомольский
секретарь украинского отделения филфака, или Леон Калустян – «вечный» глава профкома университета. Все они, люди
очень разные, прожив и пережив выпавшие на их долю испытания и невзгоды, каждый по-своему оценивает теперь и свое
прошлое. Я был от них оторван, с большинством из них даже не
переписывался, и потому сегодня ничего толком и по существу
сказать о них не мог. Но в разговорах с ними самими, или их
близкими и друзьями, что-то узнал о них, как выяснилось, и
приятное, и неприятное. Я публично поблагодарил всех моих
бывших товарищей и друзей за доверие и дружбу, которой они
меня когда-то одарили. Для меня это были не пустые слова,
ибо я действительно многим из того, что со мной с того давно
минувшего времени сталось и случилось, обязан тому доверию
и поддержке, которые я ощущал и получал в наших учебных
делах и в разного рода других «мероприятиях», использую это
кургузое слово – определение тех времен. В подтверждение
приведу пример: три года подряд, на отчетно-выборных комсомольских собраниях меня, как секретаря, всегда весьма остро
критиковали – за излишнюю остроту, принципиальность, по-
69
хожую на придирчивость, за излишнее «самомнение». Но все
три раза, при тайном голосовании, я получал… наименьшее
число «против». И всегда в конце отчетного собрания по просьбе своих товарищей-комсомольцев танцевал цыганский танец«чечётку». Это я запомнил навсегда…
Приведу конкретный пример своего понимания дружеской отзывчивости. Вот письмо Лёвы Рожецкина, сокурсника-отличника, как потом выяснится, не только талантливого
педагога, но и поэта, автора замечательной поэмы «Позднее
эхо», написанной верлибром и изданной в начале 90-х годов.
Юность автора прошла в фашистском гетто, где он чудом выжил. Поэма о трагедии войны, невинных жертвах – стариках,
женщинах, детях, оказавшихся в гетто, о зверствах фашистов
и благородстве людей, которые, рискуя собой, помогали узникам, спасали их. О том, что Лёва – поэт, я узнал через несколько десятилетий, настолько скромным и стеснительным он
был в быту, общении. Он обратился ко мне с просьбой помочь
опубликовать поэму: уже после того, как получил отказы от
журналов «Юность», «Звезда», издательств «Советский писатель» и «Радянський письменник». Ко мне обратился не
только потому, что вместе учились, а надеясь на то, что я смогу ему помочь, хотя и знал, что я «не издатель и не волшебник» (его слова). Поэма мне очень понравилась, и я ему об
этом написал, и о том, что она понравилась тем, кому я её дал
почитать. В ответном письме Лёва пишет: «Здравствуй, дорогой Олег! Наверное, самое доброе в человеке – когда, пройдя
сквозь годы и испытания, он умеет оставаться самим собой.
Тронут сердечностью и теплотой твоего письма, твоей душевной распахнутостью. Отрадно и твое мнение, и мнение людей,
прочитавших книгу. Это – уже награда, и поэтому письмо
оставляет впечатление скорее радостное, чем грустное». Он
имел в виду, что до сих пор никто, даже из тех, кому поэма понравилась (Юрий Левитанский, Григорий Поженян и другие), тоже не смогли ему помочь. Заранее предупредив Лёву,
что не очень «дееспособен» в делах «проталкивания» рукописей, я тоже ему не помог, и он меня понял, сказав, что ценит
само мое «побуждение к действию». Поэма все-таки была
опубликована, её знают во многих странах мира, как и рассказы Рожецкина об Одессе и о войне. По состоянию здоровья он
вынужден был переехать в Израиль, где и умер в сентябре
2002 года.
70
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]