Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Хочу – Могу – Должен. Опыт общественной автобиографии личности
.pdf
прекращаются знакомство и общение с нашими собеседниками, партнерами по переговорам и просто соседями. Мне понравилось недавно высказанное мнение (оно же и пожелание): в
будущем прогресс выразится в том, что хроника событий в обществе будет начинаться с новостей культуры, а не с сообщений, кого убили или обокрали.
Мне нравилась сама атмосфера 60-х годов, насыщенная спорами и дискуссиями, казалось бы, по самым простым и в то же
время насущнейшим темам и вопросам. Вроде того же спора фи-
зиков и лириков, обсуждавших совсем не простую проблему –
теорему знания и сознания, которую полезно было бы продол-
жить и сегодня, полвека спустя, её обновившую и обострившую.
Правда, сейчас спор стал бы бессмысленным, ибо с отказом от
идеи формирования богатого и всестороннего, глубокого во всех
его чувствах и восприятиях человека (К. Маркс) потеряла смысл
и сама проблема связи разума и чувств, знания и сознания, ныне
так живо и остро воспринятая серьезными людьми – мыслителями. Она немыслима в мире чистогана, «купли-продажи» и
эгоистического своеволия. Тема, поднятая тем же Василием
Шукшиным, который поднимал и обсуждал её в самых разных
ракурсах и смыслах буквально во всех своих фильмах и словесной прозе. Его «Монолог на лестнице» (в «Культуре чувств») –
это ведь не защита деревенского уклада и образа жизни, царственной красоты родного душе его Алтая, и вовсе не анафема в
адрес индустриального города с его нарождающейся новой
культурой, к которой он уже привязан и образованием, и профессией. Для него вопрос стоит не боком, а ребром – станет ли
человек слугой им самим созданного чудовища – цивилизации
из стали, проводников, полиэтилена, резины, стекла, гранита,
бетона, железобетона, или это всего лишь смешной страх? Шукшин, как и я юношей, очень хотел стать интеллигентом, истинным и настоящим, чтобы воодушевиться на борьбу за духовное
раскрепощение великого народа. Таким можно стать и быть,
если высшей нравственностью для тебя станет Правда.
Тут же, рядом, почти в унисон, заявляет свою позицию еще
один поклонник интеллигенции, Эвальд Васильевич Ильенков. В качестве реальной и надежной её основы он выдвигает
развитое чувство собственного достоинства, как первое условие участия и успеха в создании новой нравственно-эстетической культуры человечества, всей «культуры чувств». Цель
вполне достижимая, задача выполнимая, если в центре внима-
181
ния универсума окажется не выдуманное некое «общее дело»,
где для победы потребуются жертвы и пожертвования, а судьба
реального человека, со всеми его несовершенствами и потребностями. Если вместо него попробуют навязать и водрузить некую безличную абстракцию, все равно – какую и под каким
красивым названием, ни о какой культуре чувств нечего говорить и даже мечтать. Вспоминаю, как год спустя Эвальд Васильевич, по моей просьбе, развил этот тезис в книге-сборнике
«Искусство нравственное и безнравственное» (1969). Напомнив, что вопрос о связи трех великих понятий – красоты, добра
и истины ставился и формулировался издревле, он заметит,
что в современную эпоху он стал вопросом о взаимоотношениях искусства, этики и науки. В его понимании и толковании
эти понятия, ценности или науки есть порождение и продукты
незнакомца, некоего «господина Икса», который якобы их выражает и представляет. Но, по Ильенкову, как он заявил в книге «Культура чувств», никакого такого незнакомца не существует, есть лишь реальный человек и отношения, в которые он
вступает с миром и другими индивидами. По мере того, как
человек запутывается в этих отношениях, возникают всевозможные парадоксальные мезальянсы: истины и зла, зла и красоты, безобразия и истины и т.д. Став жертвой этих уродливых
сочетаний и отношений, человек вынужден прятать свое истинное лицо: под маской красоты прятать злобное безобразие,
как Гуинплен, а подлинную красоту превращать в смешную маску, как Чарли Чаплин. Вот на этот сакраментальный вопрос
«как и почему такое происходит» и попытался ответить Ильенков, подводя «марксистский базис» под свои размышления об
абстрактном и конкретном гуманизме. Что в наши дни просто
игнорируют, «опускают» и тем самым подталкивают к разложению и самоубийству не только искусство, а всю созданную
невероятными усилиями человеческую цивилизацию. Так что
искусство эпохи модернизма есть всего лишь зеркало, в котором отражается искалеченный миром «отчуждения», запутавшийся в своих противоречиях и иллюзиях человек.
Попутно отмечу, что эти давние прогнозы будущности искусства сбываются в наши дни, когда, казалось бы, Россия избавилась от тягостей цензуры и партийного контроля в духовной сфере, и можно говорить, голосить, изображать почти «всё,
что взбредёт в голову». Вспоминаю далекие 60-е годы, а в газете на днях прочитал интервью с хорошо знакомым и близким
182
по умонастроению и вкусу Аркадием Ининым, писателем и
кинодраматургом. Он назвал всё происшедшее в России с
1991 года «временем бесстыдства и бессовестности» (я бы добавил – «и глупости», вроде поголовного зубоскальства вместо
остроумия, в «юморе-сатире»). Инин точно указал источник и
причину оскудения общественных чувств и мыслей – обще-
ство потребления оказалось ужаснее, чем общество дефицита.
В этой книге я попробовал ответить на вопрос, который в
истории философии и эстетической мысли задавали давно и
многие. Искусство по нутру своему считалось «греховным»,
аморальным, и потому в статье «Не моралью единой» я попытался разобраться, насколько верно и справедливо это устойчивое суждение-мнение. Даже Пушкина мэтр В.А. Жуковский
упрекал во вредной «буйности» его стихов, и его вердикт звучал как приговор: «Талант ничто. Главное: величие нравственное». В своей статье, достаточно подробно описав ситуацию
обвинения искусства в «безнравственности», я согласен с тем,
что такая проблема существует издавна, но просил не спешить
с этим выводом даже талантливых ригористов-мыслителей и
критиков. Попробовал дать свой ответ на этот вопрос в форме
диалога с художником. Понятно, диалог был придуманный, но
отнюдь не надуманный, поскольку я использовал накопленный обширный материал и искренне хотел получить на него
внятный разумный ответ. Мне хотелось проникнуть в смысл, в
суть дилеммы нравственности-безнравственности искусства.
Это было в самом разгаре моей работы над докторской диссертацией. Свой общий подход и вывод я кратко сформулировал в
последнем абзаце статьи. Искусство есть школа нравственно-
сти, но школа эстетическая. Понятия «нравственная природа» и «нравственное содержание» искусства неадекватны, нетождественны. Недооценка или потеря данного различия
угрожает одновременно и эстетическому богатству искусства
и приносимой им – используемой обществом – пользе.
Признаюсь, считаю и сегодня этот замысел и усилия, затраченные на организацию публичной полемики по злободневной теме-проблеме оправданными. Ведь удалось привлечь
внимание к ней известных и талантливых людей: Игоря Моисеева и Сергея Герасимова, Василия Шукшина и Эвальда
Ильенкова, Ию Саввину и Петра Палиевского, Льва Аннинского и Эриха Соловьева, Ирину Матковскую и Валерия Глазычева. Книга вышла 30-тысячным тиражом, была тепло при-
183
нята общественностью, прессой. Особо отмечу тот факт, что
представленные в «Сейчас так не пишут» статьи из этого сборника воспроизведены без купюр и исправлений, и современный читатель может сам оценить их достоинства.
Помимо названных я бы вспомнил и несколько других реализованных замыслов. Например, небольшую, написанную в
жанре открытой полемики брошюру «Социалистический реализм и штампы буржуазной эстетики» (1967), которую мы сочинили в соавторстве с сотрудницей сектора эстетики Института философии Верой Ермолаевой. Недавно перечитал её, и
скажу, не кривя душой, что эта открыто «просоветская» книжка, с подчеркнуто идеологическими «забралом», содержит немало здравых, вполне справедливых по сегодняшним меркам
суждений и оценок. Не устаревшая ни в одном из своих ключевых тезисов и умозаключений, она если и преувеличивает достоинства соцреализма, то, уверяю вас, не больше американских похвал в честь «бессмертного Голливуда». Назову еще две
книги, сыгравшие немаловажную роль в моем профессиональном самоопределении.
Это вышедшая в популярной тогда серии («Над чем работают, о чем спорят философы») книга-сборник «Наука и нравственность» (1971). Её представил читателям сам Николай
Николаевич Семенов, знаменитый химик, лауреат Нобелевской премии и Государственных премий СССР. Он подчеркнет
особое значение и ценность представленного в ней комплекса
проблем, связанных с определением социальной роли науки и
моральной ответственности ученых в современном мире. Поставит под сомнение правоту ставших модными представлений о науке и технике как чуть ли не демонических силах,
управляющих обществом и судьбой человеческой цивилизации. В своем вводном слове я сделал акцент на соподчиненном
характере отношений науки и нравственности, которые отнюдь
не сводятся к вопросу моральной ответственности ученых за
использование достижений и открытий науки. Конечно, важно
и нужно в сфере просвещения и образования прививать принцип думать надо, прежде чем что-то советовать и делать, одобрять или запрещать. Но связь двух сфер носит глубинный характер. Никто не сомневается в личной морали такого умного
человека, как академик Сахаров, но именно ему принадлежит
решающая роль в создании водородной бомбы, хотя не он будет решать, как будет использована её чудовищная разрушаю-
184
щая мощь и сила. Какой должна быть мораль личности, общества и государства, чтобы человечество сохранило себя и свои
тысячелетние завоевания? Оказывается, проблема не в наличии или отсутствии каких-то предписаний и законов. Таковые,
конечно, нужны, и над этим мировому сообществу нужно думать и что-то надежное придумать, чтобы избежать вселенской
беды. Проблема упирается в хитроумное устройство самого
человеческого организма: тут всё решает не только (и не столько!) знание, а скорее сознание, понятое как совместное знаниепонимание и обоюдная ответственность в принятии решений.
И это еще не всё. Главная проблема, и «закавыка» таится в человеческой способности создавать и «держать» в своем уме некий идеальный предмет и свойство, некую интенцию, которую
в просторечии именуют совестью. Именно совесть обладает
достоинством «изначальной правильности», подсказывая и повелевая человеку поступать не так, как ему удобно и выгодно, а
по зову-повелению практического разума, осознанного желания и стремления субъекта исполнить свой долг и ответственность, как он их понимает, «осознает».
Заключение под заголовком «Гуманизм и наука» по моей
просьбе написал Э.В. Ильенков. Все авторы, констатировал он,
сошлись в том, что в реальной жизни доводы ума часто не совпадают с укорами и симпатиями сердца, и голос совести нередко входит в конфликт с выкладками рассудка. Жизненные
обстоятельства то и дело подталкивают нас поступать вопреки
подсказкам совести, чувству доброты и порядочности. Как
быть, что делать в таких ситуациях и случаях? Преодолимо ли
само это противоречие, да и можно ли всегда доверять «голосу
совести», не обращая внимания на трезвые сигналы рассудка,
подсказки разума? Всегда ли можно довериться абстрактному,
«донкихотскому» гуманизму, равно и «духу научности», сциентизму, далекому от «ненаучных сентиментов» и «поэтических позывов»? Говорят, ни тот, ни другой варианты сами не
помогут, что в равной степени нужны и разумная нравственность, и нравственно развитый разум. Ильенков, опираясь на
теоретические выкладки Платона, Гегеля, Канта и Маркса, считает, что ни наука, ни мораль сами по себе, даже взявшись за
руки, дать разумный ответ-совет не смогут. Ведь они лишь
средство, инструменты в руках человека, привыкшего властвовать над природой и командовать людьми. Ему больше импонировал автор «Капитала», настаивавший на том, что ни день-
185
ги, ни машины, ни продукты – вообще любые формы «вещного
богатства» не способны спасти мир, что решить эту проблему
посильно лишь самому человеку. Вот он своим трудом, творчеством действительно способен изменить мир и претворить
принцип гуманизма на деле, не прибегая при этом к войнам,
революциям, вообще ни к каким арифметически-школьным
решениям. Потребуется, однако, преобразовать в корне сами
условия человеческой жизни и деятельности и построить действительно человечный мир, каковым является коммунизм.
Ильенков был искренним приверженцем идеи коммунизма в
её классическом, Марксовом, понимании, которое не надо отождествлять с советским вариантом её воплощения.
Особую роль в переориентации моей профессиональной
деятельности – от эстетики и искусства на исследование социально-философских проблем – сыграла еще одна книгасборник, которую я начал собирать-создавать чуть раньше,
работая еще в Текстильном институте. Это – «Мода: за и против», изданная «Искусством» в 1973 году. В моем предисловии мода, обычно представляемая в нашей литературе понятием и явлением сугубо эстетическим, была заявлена в качестве
феномена и предмета социально-философского статуса и значения. Начинать серьезный разговор о моде следует с вопроса
Мода – форма чего? и тогда обязательно выяснится, что природу и функцию моды определяют не законы красоты и вкуса,
на чем настаивают словари по эстетике, а образ жизни и тип
личности и индивидуальности, которые формируются данным
сообществом людей, его культурой. Что я попытался обосновать в своей статье «Мода как социальный феномен». Думаю,
соавторы книги, известные философы, искусствоведы и мастера моды, не обидятся на меня, если я выделю текст Карла
Кантора, на мой вкус и взгляд создавшего, без преувеличения,
выдающийся текст.
Два важных момента и мотива определяют – и тогда, и сегодня – мое восхищение этим текстом. Во-первых, удивительно точным пониманием и описанием самой природы и механизма действия моды, которое и сейчас для большинства
россиян (явно не «советских», но уже непонятно каких?!), я
уверен, будут восприняты как открытие. Во-вторых, мудрым и
тонким по проницательности желанием автора статьи через отношение к моде определить, ни больше ни меньше, характер и
меру всемирной отзывчивости русских, как именовал главную
186
черту нашего народа Достоевский. Все пути и перепутья моды
в России, действительно, лучше, глубже и внятнее других уловил и выразил Пушкин в поэме «Евгений Онегин», где не случайно для стихов слово «мода» названо в самых разных сочетаниях более 100 раз (!). «Лихая мода, наш тиран, // Недуг
новейших россиян» – она и всерьез, и с иронией используется
для того, чтобы обозначить и проявить разлом двух начал и
символов российского бытия и быта – нового, «чужеземного»,
и старины, то есть своего, русского, «простонародного». Столкновение и состязание двух понятий, или символов – моды и
старины многое схватывает, выражает и объясняет в поведении
и судьбе Онегина и Татьяны, в самом характере драмы их отношений и любви. Карл Кантор блестяще и остроумно раскрыл
гениальность пушкинского замысла – проявить несопостави-
мость двух характеров и образов жизни героев любовной драмы, не погрешив притом ради этого истиной чувств даже в
частностях. Внутренне остались верными себе навсегда и Евгений Онегин, и Татьяна, «простая дева, с мечтами, сердцем
прежних дней…». Да, это так, и мода, и высший свет, и дом царского сановника, где она теперь обитает, ничто не изменило её
личности. Нет, она, конечно, знает цену правилам и приличиям
светского общества, и в меру их соблюдает, но при этом остается верной себе, своей натуре и характеру. Следование моде для
нее не более чем знак самоуважения, и она остается хозяйкой
своих привязанностей и привычек в любом случае. Как и в случае «отказа» Евгению Онегину – «Но я другому отдана, //
И буду век ему верна». Как бы моду ни ругали, она ведь не
только и не просто униформа, ибо в своем развитом виде всегда
сохраняет общий знак индивидуальности и оставляет человеку
известную свободу выбора. Тут мудрость и хитрость состоит в
том, что, используя суррогат свободы, индивиду никогда не
следует забывать, что действительная свобода человека находится все-таки «по ту сторону» моды.
Читателя наверняка удивит некая странная разбросанность
моих исследовательских интересов и запросов – от форм и норм
поведения, привязанностей и стереотипов «массовой культуры», вроде моды, до сложных взаимоотношений науки, морали
и искусства. Но помимо личных «шатаний» желаний и пристрастий сказывалась атмосфера 60-х годов: кончился период
восстановления народного хозяйства страны и начался новый
этап в её социально-экономическом и общественном развитии.
187
Помимо оглушительных успехов-прорывов в освоении космоса
и в атомной энергетике, массового энтузиазма в освоении целины, вдруг наметился симптоматичный и ощутимый крен интереса людей к «сфере прекрасного», как тогда принято было
именовать мир предметов и явлений, говоря высокопарно, «самодовлеющей созерцательной ценности» (А.Ф. Лосев). Именно в такой момент в атмосфере общего подъема и пробудился
массовый интерес к тому, что начали называть эстетической
деятельностью и эстетическим сознанием. Ученые-эстетики
оживленно сообща, «всем союзом», обсуждали статус и права
термина эстетическое, вошедшего в число наиболее общих философских понятий. Меня же заинтересовало нечто иное – сама
природа относительной самостоятельности мира прекрасного
и безобразного, трагического и комического и т.д., их взаимоотношений с общечеловеческими и исторически конкретными
отношениями людей друг с другом внутри того или иного социума. Мой скромный опыт изучения подобных явлений и
предметов показал, что попытки проникнуть в заманчивый и
весьма коварный мир прекрасного и безобразного, разобраться
в его законах, нормах и повадках, без социально-философского
осмысления всего человеческого обустройства, бытия и быта,
обречены на провал. Это давно поняли сторонники теории и
практики так называемого «чистого искусства», формалисты от
эстетики, всячески демонстрируя свою независимость от реальности и её проблем. Правда, споры и схватки, вроде шумной
дискуссии «физиков и лириков», возвращали эстетствующих
меломанов к прозе человеческого бытия, к насущным проблемам и вопросам, от которых нельзя укрыться даже в «башне из
слоновой кости».
Меня живо задела и заинтриговала тема-проблема искусства и морали. Не скрою, повлиял маленький успех скромной
брошюры (всего 6 печатных листов, 50-тысячный тираж), что
нарасхват разошлась в короткий срок. Он меня огорошил и
взбодрил. Тогда я впервые задумался над секретом популярности того или иного издания, спектакля или фильма, особенно, если речь шла о не скандальных темах и проблемах, как в
моем случае. Может быть, привлекла «завлекательная» форма,
в которую я облек свои размышления и рассуждения, скажем,
обращаясь к примерам из жизни или к произведениям литературы и искусства (и не увлекаясь, например, темой эротики,
которой, как однажды вслух объявят на весь мир, мол, в Со-
188
ветском Союзе вообще «не было»). Вот названия главоксюжетов моей книги: «Выпрямила», «От сердца – к сердцу»,
«Эстетическая школа нравственности», «Герои недостатков»,
«Может ли быть красивым порок, прекрасной – безнравственность?», «Нравственное очищение», «Этика будущего – эстетика» и т.д. Но тема и проблема задели меня настолько, что
когда встал вопрос о выборе темы докторской диссертации, я,
недолго думая, сформулировал её кратко и вполне определенно: «Искусство и мораль. О социальной сущности и функции
искусства». Многое из того, что фиксировалось и выделялось в
брошюре, отошло на второй и третий планы, и, главное, теперь
совсем иначе формулировалась исследовательская цель и задача диссертации. В корне переосмыслив глубинный смысл
темы и проблемы, я пошел дальше школьно-образовательной
и воспитательной практики в осознании нравственных уроков
и воздействия искусства на человека. Когда мораль поставляет
искусству содержание, которому творец-художник придает со-
ответствующую изобразительную и выразительную форму,
определяющую эстетическую ценность образа и произведения.
Этот «школярский» взгляд на искусство и задачи художника
царил не только в головах учителей и авторов школьных учебников, но, увы, и в головах наставников повыше – руководителей самого «ведомства» искусства, его идеологов и администраторов. Пришлось критически пересмотреть, переналадить
сам комплекс отношений искусства с реальностью, и в этом
плане тема «искусство и мораль» представляла собой удобный
плацдарм, поле диалога, взаимодействия двух сфер, я бы сказал, близких и естественных «сородичей». Я – мораль встречается с Я – искусством, чтобы соединиться и образовать некое
сообщество или явление, именуемое художественным произ-
ведением, выражающим чувства и мысли, чаяния и надежды,
восторг и отчаяние людей, помогая им выстоять, выжить в любых, самых невероятных условиях и моментах их встречи и сосуществования.
Исходил я из простых фактов и допущений. С уяснения и
определения того места и значения, какое мораль занимает и
имеет в сфере искусства. Скажем, ясно, что художник даже чисто эмпирически не существует «сам по себе», если, конечно,
он не вообразил себя оторвой, живущей по своим законам, независимо от окружающего мира. А если еще не понял этого, то
рано или позже убедится в том, что и ему придется пройти ис-
189
пытание на «истинность», «правду» посредством сопоставления с мнением и сознанием других людей. Как верно заметит
Владислав Лекторский в своей энциклопедической статье «Я»,
соглашаясь с мнением Сартра: «Я нуждаюсь в другом человеке
для самоосуществления. Все виды жизни сознания, включая
переживания, мысли, образ самого себя, предполагают отношение к себе как бы извне, т.е. с точки зрения другого». Можно
пойти дальше и однажды признаться самому себе, что «внутренний мир» твоего сознания тоже образуется не из «копания
в себе», а путем сопоставления, «сличения» твоих личных переживаний и представлений с мнением, чувствами и переживаниями других людей. Поэтому нечего делать из себя «вещь в
себе». Так и в морали, которая, несмотря на все свои «заповеди» и «катехизисы», вынуждена считаться с живой социальной
практикой во всем её многообразии и богатстве. Используя
при этом не только личный опыт общения и участия в жизненных событиях и сутолоке, но и опыт философской классики,
скажем, таких сочинений, как «Постижение истории» А. Тойнби, «Духовные основы общества» С. Франка, «Закат Европы»
О. Шпенглера или «Смысл и назначение истории» К. Ясперса.
В самом общем эстетическом плане своеобразие искусства состоит и выражается в том, что оно объединяет в себе все
виды познавательной деятельности, в которых человек выражает свое отношение к действительности и к самому себе.
В этом смысле оно не похоже ни на один другой вид человеческой жизнедеятельности. В этом выражается и особенность, и
преимущество его служебной функции, незаменимость его как
особого вида духовного производства. И потому лишена всякого иного смысла претензия искусства на какую-либо иную исключительность, кроме той, что диктует его видовая природа и
сущность. Пустым и бессмысленным тогда оказывается лозунг
«искусство для искусства». Искусство как бы включает в себя,
в снятом виде, все формы человеческого отношения к действительности, в том числе и сферу нравственности. С другой
стороны, незачем тогда искусству выдавать себя за всё по очереди – за мораль, религию, политику, науку, превращаясь в
праздношатающегося бездельника, которому кто-то извне ссужает ему недостающую социальную функцию. А, значит, превращать художественное произведение в некую «вещь», которую остается лишь использовать, так сказать, «пустить по
назначению».
190
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]