Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Хочу – Могу – Должен. Опыт общественной автобиографии личности
.pdf
Наша студенческая и комсомольская юность была «самостийным миром», вобрав в себя все противоречия окружающего нас реального мира, разумеется, по-своему проявляя и объясняя их. Говорю об этом, чтобы у читателя моих воспоминаний
не сложилось мнение, что жилось нам, студентам в 40-х и начале 50-х годов, достаточно сытно, гладко, безмятежно, в то
время как жизнь была насыщена событиями-перепадами, вроде той же борьбы с космополитизмом, смысл которой нам тогда
трактовали, но воспринимали мы подобные события по-своему
и по-разному. Скажем, я увидел в этом реакцию на излишества
«европоцентризма», как проявление недооценки достижений
российской и советской действительности, а кто-то увидел в
этом «антисемитские выпады» (ссылаясь на такой раздражитель, как появление государства Израиль). В Одессе подобные
настроения, семитские и антисемитские, периодически возникали, проявлялись, и в основном в обывательской, несерьёзной
форме. В студенческом варианте выглядело примерно так
(сошлюсь на совершенно конкретный случай): студентка –
еврейка жаловалась, обращаясь ко мне как к комсоргу, что студенту М. преподаватель дважды уже поставил на семинаре
явно не заслуженную им «двойку», подавая это так: «это потому, что он еврей». И при этом добавив к сказанному: «У нас в
Одессе вообще неладно с еврейским вопросом». Будучи завзятым интернационалистом, я с присущей мне «большевистской
прямотой» ответил на её вопрос вопросом: «Почему, когда
«двойку» получает русский, говорят – он дурак, а если еврей –
потому что он «еврей»? И ничего неладного с еврейским вопросом я тоже не вижу: в нашей группе 28 человек, из них евреев – 13. Что тут «неладного»?». Тогда, правда, еще не знал,
каким было одесское население по составу: украинцы – 43 %,
евреи – 41,9 %, русские – 11,4 %.
(Чтобы не касаться этой острой и часто обсуждаемой темы
дальше, выскажу свое мнение и отношение к ней, выношенное
мною много лет назад. Так получилось, что 15 лет с момента
рождения я прожил в Баку, притом в Арменикенде, где вперемежку жили-общались азербайджанцы и армяне; затем три
года жил в Николаеве и 13 лет в Одессе – с украинцами и евреями. И когда по семейным обстоятельствам переехал в Москву,
был убежденным и неисправимым интернационалистом, каковым являюсь и сейчас, больше полувека прожив в городе, где
смешались и перемешались множество наций и народов. Мне
71
живется в Москве достаточно комфортно, и если что-то «не
так», то виною является быстро подступающая старость. Что
же касается её многонационального населения, то на то она и
столица, чтобы притягивать к себе совершенно разных людей.
Нет у меня и трудностей мировоззренческого характера. Наверное, потому, что я давно посредством многолетних наблюдений и раздумий пришел к выводу, для меня ставшему абсолютной истиной: что нет хороших и плохих народов и наций,
вообще нет и быть не может, ибо все они по-своему чем-то «хороши» и «плохи», и проблема их взаимоотношений состоит
лишь в том, чтобы никто и никому не навязывал свои традиции,
вкусы, привычки, мнения, то есть настроиться и научиться
жить так, чтобы, сохраняя и блюдя свои ценности, устои и порядки, научиться уважать и терпимо относиться к чужим при-
вычкам, традициям и манерам. Более того, лицом к лицу, лоб в
лоб я давно уже усвоил и осознал, что – внимание! – в каждом
народе и нации соотношение людей хороших и плохих, умных
и глупых, злых и добрых, честных и бесчестных примерно одинаковое, и если в чем-то это весьма подвижное равновесие нарушается, то причину надо искать не в разрезе глаз или манере
выражать свои чувства, а в социальном, правовом и нравственном устройстве общественного быта той же столицы. Жупел
национализма и флаг «чистоты нации», как правило, используются той или иной нацией, будь то русские, татары или чеченцы, ради достижения совсем иных целей, не имеющих ничего
общего с защитой и сохранением духа, совести, блага того или
иного народа.)
Возвращаясь к теме главы, несколько слов скажу о комсомольских собраниях того времени, примечательных тем, что на
них не формально, а по существу рассматривались почти все
вопросы и проблемы духовного производства: успеваемость,
дисциплина, итоги сессий и многое другое. Их посещали не
только декан и заведующие кафедрами, но и педагоги, и не потому, что им нравились комсомольская «критика и самокритика», ими двигал и личный интерес. Такова была университетская традиция: здесь издавна основу качества образования
видели в личности самого преподавателя, образованность и
мастерство которого определяли уровень подготовки и развития будущего специалиста. К тому же на собраниях могли прозвучать критика и пожелания и в их адрес, например по поводу
качества читаемых лекций и проводимых семинарских заня-
72
тий. Несмотря на все «зажимы» критики, студенты нередко и
хвалили, и критиковали читаемые им лекции, и в этом плане у
нас на факультете с демократией было «всё ладненько», выражаясь студенческим сленгом. Преподавателей любили, ценили, иных даже обожали, но если ругали, то по делу, и я не помню, чтобы за все годы, которые я провел на факультете,
студенты в ком-либо ошиблись. Ценили лекции педагогов-филологов: Полину Ивановну Збандуто, Ирину Исаевну Цукерман, Зою Антоновну Бабайцеву. Блестящие лекции по психологии читал Давид Генрихович Элькин, профессор, сидя в
аудитории-«амфитеатре», опираясь на палку, страстно и четко
произнося свои монологи на психологические темы и сюжеты,
которые воспринимались нами как «живые рассказы». Рядом с
ним – маленький ростом, близорукий, с большими очками,
философ-доцент Самуил Яковлевич Коган, поразивший всех
нас лекциями о «триаде Гегеля» и «категорическом императиве» Канта. Я еще расскажу о семинаре по творчеству Маяковского, который вела Полина Ивановна Збандуто, а также об
Ирине Исаевне Цукерман, побудившей меня впервые всерьез
задуматься о подтекстах чеховских новелл и пьес. Жалею, что
не сохранил тексты записанных мною лекций Бориса Александровича Шайкевича. Зато могу похвастать своими аспирантскими конспектами работ Гегеля, Канта, Маркса и Ленина.
Говорят, чем человек старше, тем чаще и ярче вспоминаются ему дни юности. Да, это так, но мои воспоминания – не сновидения. Последнее свидание с любимым городом запомнилось не только соленым запахом моря и душистой акации.
С радостью прошелся по хорошо знакомым мне улицам и местам – Преображенской, Петра Великого, знаменитой Дерибасовской, Большой Орнаутской, Ришельевской, Греческой площади и Сабанеев мост.
Одесса мне многое дала, и особенно оставшийся навсегда в
памяти Университет, давший не просто образование, а понимание того, чему и ради чего нужно и стоит учиться.
ЛИХА БЕДА – НАЧАЛО
Строго говоря, настоящая самостоятельная жизнь началась у меня по окончании университета и после женитьбы. Эти
два события определили дальнейший ход жизни, которая отныне зависела всецело от меня и обстоятельств.
Начну с обстоятельств. Время было весьма сложное, неопределенное, суровое. В 1953 году, в марте, скончался Сталин,
а в июле у меня родился сын – Саша, и эти два события оттеснили все другие, помню, породив самые разные чувства и переживания. Уход из жизни вождя я пережил со сдержанным чувством горечи и сожаления: особой близости к этому человеку
никогда не ощущал, относился к нему почтительно, с уважением, но без экстаза и бурного выражения эмоций, с каким большинство людей отнеслись к смерти «вождя революции и всех
народов». В отличие от Бориса Васильева, очень талантливого
писателя, автора любимых мною «А зори здесь тихие…», я не
испытывал к Сталину ни сильной любви в прошлом, ни сильной ненависти – сегодня. Эмоции в оценке политики и её деятелей никому ума не прибавляют. Мне, например, нравилось
спокойное достоинство, с каким Иосиф Виссарионович преподносил себя миру и воспринимал бурное почитание масс.
Нравилось, что он не стеснялся своего маленького роста, не
подтягивался в коленках и шеей, чтобы выглядеть внушительно. Нравилось, что он сам писал свои сочинения и выступления (используя, конечно, какие-то заготовки), как правило,
внешне простые и весомые по своей сути. В отличие от других
авторов статей и книжек, я никогда Сталина не цитировал
(разве только в недавних своих текстах, когда с помощью его
насмешливо-язвительных оборотов и характеристик хотел
пристыдить его запоздалых критиков и разоблачителей, молчавших «в тряпочку», когда он жил и властвовал). Признаюсь,
74
в дни всенародного горя в связи с его кончиной, в отличие от
них, искренне сопереживал и, как многие современники, с тревогой думал о том, что нас ожидает впереди.
Это был первый год моего пребывания в аспирантуре на
кафедре философии, и начало было непростым, поскольку
моим научным руководителем стал новый заведующий кафедрой С. Не философ по образованию, из бывших партийных
работников, он сразу предупредил меня, что в эстетике ничего
не смыслит, и писать работу мне придется без его «научных советов», зато при защите он «всячески поможет». Так что поразмышлять было над чем, и выручила меня привычка полагаться
на самого себя, самостоятельно искать выход из ситуаций и решать вопросы (в том числе по теме и с проблемами по защите
диссертации, о чем скажу чуть дальше). Но главное событие
произошло летом, в июле 1953 года: родился сын, и оно заслонило и оттеснило все другие заботы и мысли. В тот день, когда
узнал, что родился сын, на Приморском бульваре угощал всех
встречных-поперечных, и, радуясь событию, тут же поехал в
Николаев, где в доме родителей находилась жена вместе с новорожденным. С того момента и времени долго осваивал неведомые мне доселе отцовские чувства, а потом и отцовские обязанности (поначалу не очень обременительные, пока сын был
на попечении тещи и тестя, которые помогали жене осваивать
новые обязанности). Но могу похвастать: благодаря столь
мощному наплыву, стечению обстоятельств я, как говорят в таких случаях, явно возмужал: сумел и успел вовремя сдать экзамены по «кандидатскому минимуму», досрочно, до окончания
аспирантского срока, написать кандидатскую диссертацию.
Всё это, конечно, не без труда, преодолевая препятствия и препоны, к которым, честно говоря, не был готов, но зато с сознанием того, что кое-чего делать и добиваться я могу.
Немного расскажу о радостных моментах аспирантской
«карьеры». Помимо того, что я сдал на «отлично» экзамены кандидатского минимума и досрочно написал диссертацию, сумел
определиться и в выборе основного направления и проблематики своих научных интересов. Школьная любовь к литературе
как предмету изучения, затем многообразные занятия в «штудиях» филологического факультета подсказали сам выбор – это
эстетика. Получилось так, что я органично, с большим интересом окунулся в мир эстетических проблем, которые издавна
считались философскими. Среди них наибольший интерес вы-
75
звал у меня вопрос о смысле и природе искусства, его места и
роли в системе культуры, общественной жизни в целом. Началось же с простой, впрочем, в те времена весьма актуальной, «заковыристой», темы природы художественных взглядов. Она-то и
стала предметом моих скромных размышлений в статье «К вопросу о мировоззрении и художественных взглядах писателя»,
помещенной в «Научных записках» Одесского педагогического
института им. К.Д. Ушинского (том ХХ, 1958 г.), где я читал курсы философии и эстетики. При всей скромности первых моих
наблюдений и суждений, в заявочной форме в статье поднимался актуальный для того времени вопрос о специфике проявления мировоззрения творцов-художников, которые находились
под сильным влиянием и давлением идеологической апологетики и дидактики, которая ощутимо давала о себе знать в советском искусстве того времени. Поднимая эту тему, я нисколько
не умалял при этом роль и значение общественного «содержания» произведения. Но при этом опирался на классиков эстетики и искусства реализма, напоминая старую, нисколько не устаревшую мысль о том, что искусство должно быть искусством,
чтобы его творения воспринимались выражением духа и на-
правления общества, как формулировал эту мысль «неистовый»
Виссарион Белинский. Когда в стихах нет поэзии, любая интересная мысль или острый вопрос выглядят дурно выполненным
прекрасным намерением, не более того, снижая значимость и
ценность отстаиваемых художником идей и мыслей. Проще говоря, что не обрело художественной ценности, не имеет и ощутимой общественной значимости. В таком понимании и толковании совершенно иной смысл, роль и значение приобретают
художественные взгляды творца искусства: в творческом процессе и системе образов они представляют собой уже не «одну
из сторон» (наряду с политическими, нравственными, религиозными и т.д. взглядами), а выступают в качестве и роли миросозерцания художника, представляя его общее восприятие и отношение к окружающему миру.
Этот подход и взгляд в условиях «сплошной идеологизации» общественной жизни советского времени, конечно, не
мог рассчитывать на всеобщее одобрение. Советская власть
держала руки на пульсе общественного и личностного сознания, проверяя и контролируя все стороны общественной жизнедеятельности, и была весьма бдительна ко всем проявлениям
и отклонениям художников от «генеральной линии КПСС».
76
Впрочем, тут же и оговорюсь: не знаю, как кому, по мне же нынешняя свобода обернулась отнюдь не лучшей, а скорее оборотной стороной – всевластием дурного вкуса, стремлением
нынешних «идеологов» всех разливов и окрасок превратить
искусство в товар и в шоу, когда на продажу выносят всё, что
можно и нельзя. Но тогда меня заинтересовал не только идеологический диктат, а явно прямолинейное, однобокое понимание взаимоотношений искусства с действительностью, с другими формами общественного сознания. Например, связь с
наукой и нравственностью видели в том, что первая поставляет
искусству «истину», а вторая – «идеалы», оставляя на долю художника лишь образную форму их воплощения в своих произведениях. Смысл искусства исчерпывался «иллюстративными» возможностями художника, по делу лишая его права и
способности вполне самосильно вскрывать правду жизни и
оказывать нравственное воздействие на человека. В стороне
оказывался вопрос о том, какими собственными возможностями и средствами обладает искусство, воспроизводя своими
средствами «картины жизни», «нравственные уроки» и почему
они оказываются не менее мощными и действенными, чем самые умные трактаты и нравственные проповеди. Помимо своих «орудийных» возможностей искусство владеет еще и только
ему известным и доступным секретом-способом представить
предметно-деятельную сущность человека во всем её объеме,
во всей полноте и целостности его индивидуальной жизни.
Примерно так, в самой общей форме я бы представил свой подход к теме смысла искусства.
Стоит особо выделить и отметить и такое счастливое для
меня «совпадение»: финал моей аспирантской деятельности
совпал с началом большой, растянувшейся до конца 60-х годов
(на целых полтора десятилетия!) дискуссии о природе и своеобразии эстетического и художественного. Её начал А.И. Буров своей монографией «Эстетическая сущность искусства»
(1956), за ним последовал ряд работ советских эстетиков, внесших свой вклад в знаменитый спор «природников» и «общественников», как они сами себя называли. На мой взгляд, эти
дискуссии сыграли, безусловно, положительную роль, побудив
поставить и обсудить целый ряд непростых вопросов относительно связи и различий эстетического с логическим, этическим и полезным, в том числе и такую жгучую тему, как эсте-
тическая природа искусства, заинтересовавшую меня в первую
77
очередь. Прежде чем определить свой личный интерес, скажу
об общественной значимости обсуждаемых тогда проблем.
Понятие эстетика в конце 50-х и все 60-е годы приобрело
большую популярность не только в контексте искусства, но и в
самом широкоформатном плане – общественной жизни в целом. Прожив достаточно долго, не помню ни одного периода в
жизни, когда бы вопросы эстетического воспитания и искусства ставились бы так остро, интересно и проблематично, как в
те нелегкие времена. Интерес был массовый, и что особенно
впечатляло – на фоне небывалого роста и популярности народных университетов культуры, Домов эстетического воспитания, развития художественной самодеятельности, не говоря
уже о состоянии профессионального искусства. Соскучившись
по общению, удовлетворяя потребность в самовыражении собственных задатков и дарований, люди охотно и легко откликались на призывы участвовать в проводимых фестивалях и акциях, в обсуждениях, дискуссиях по вопросам и проблемам
общего мировоззренческого и культурного значения. Помню,
как заинтересованно обсуждали в прессе, например, очень популярный в народе тезис Максима Горького – каждый человек
по натуре своей художник; или смысл ленинского совета в статье «Очередные задачи советской власти» – вознаграждать
всех отличившихся в хозяйственном и общественном строительстве людей предоставлением им большего количества
культурных и эстетических благ и ценностей. Эстетикой интересовались и молодые, и пожилые люди, что вызывалось потребностью людей преобразовать свое бытие и быт и что всячески поощрялось государством, обеспечившим доступность
ценностей культуры: поистине народными ценами на книги,
спектакли, фильмы, развлекательные зрелища.
Интерес к эстетике и искусству был подготовлен и подогрет самим ходом развития страны, испытывающей духовный
голод после жестоких военных лет и лихорадочных темпов послевоенного строительства. Вот и я в одной из статей того времени всерьез и по делу взялся объяснять марксистское толкование коммунизма как общества, в котором должна проявиться
вся полнота человеческой сущности. Ссылался на Маркса, который отвергал приписываемую ему утопию, несбыточную
цель – каждого сделать Рафаэлем. Нет, писал в ответ основоположник научного социализма, коммунисты не ставят перед
собой несбыточную цель каждого сделать Рафаэлем, но дей-
78
ствительно хотят создать такие общественные условия, при
которых каждый, в ком сидит Рафаэль, мог бы им стать. В со-
ответствии со своими прокоммунистическими взглядами я отстаивал идею активного участия общества и искусства в формировании личности нового типа – человека, способного
возвыситься до самого себя, как определит один из литературных героев того времени. Это произойдет и будет, если эпицентром самого искусства станет реальный человек с его непростой судьбой, а не «всё, что угодно и попало под руку», и сам
человек с его окружением будут равнодушны к тому, что с каждым из них происходит.
Помню, как понравился мне тогда тезис, что эстетика,
наконец-то, вышла за рамки привычных общеметодологических рекомендаций, пожеланий и заключений, вспомнив старый классический принцип конкретности истины. И вопреки
модным лакировочным установкам обратилась к реальным
жизненным обстоятельствам и потребностям людей, не упуская
из виду и столь же резонное предостережение насчет зависимости конкретных вопросов от ясного понимания и практического разрешения «общих вопросов», которые эстетика и искусство каждой эпохи вынуждена вспоминать, помнить и решать
по-новому. Начиная, скажем, со старой-престарой темы – что
такое искусство, пытаясь осознать, каким оно теперь стало и
есть, не уходя от ответа на самые острые вопросы и проблемы.
Это очень важно – определиться в том, что мы считаем искусством. Если оно в вашем понимании есть всего лишь некая
образная форма воплощения любого жизненного факта и события, то такого (этакого) искусства всегда вокруг и около достаточно много. Того, что принято называть стихами, романом,
спектаклем, фильмом, живописной картиной и т.д. А можно на
тот же вопрос получить совсем другой ответ, если в качестве
критерия ответа на тот же самый вопрос взять иное понимание,
менее «формальное», и более содержательное понимания искусства. Правда, при этом нас могут остановить и задать такой
каверзный вопрос: а что имел в виду Пушкин, когда говорил,
что «цель поэзии – поэзия»? Явно не одно лишь умение «слагать стихи», а то, что он назвал «божественным глаголом». Ко-
роче, если бы реципиенты и аналитики осознали и признали,
что искусства как такового не так уж и много, они бы скорее
научились видеть и различать искусство от не-искусства. В качестве критерия оценки присутствия искусства в том или ином
79
явлении или предмете выступило бы не «нравится» или «не
нравится», а наличие или отсутствие в нем именно художе-
ственного содержания и формы. Мы же сплошь и рядом игнорируем этот критерий, предпочитая отсутствие или явный недостаток искусства считать всего лишь досадным просчетом
или недоработкой автора, называя его творение «серым»,
«скучным», «плохим», «неталантливым» и т.д. Так, путая «божий дар с яичницей», наносим серьезный ущерб и самому искусству, и его потребителю.
Истина прописная, но почему-то упорно игнорируемая и
общественным мнением, и самими художниками. Одну причину появления и настырного навязывания не-искусства можно
назвать сразу, без особых пояснений, просто в силу её очевидности. Это – нужды идеологии, давно уже ставшей «цепным
псом» искусства, с которым «бедняге», хочешь не хочешь, приходится считаться, с того самого момента, когда выяснилось,
что искусством можно не только любоваться и наслаждаться,
его можно и использовать в каких-то и чьих-то интересах и целях. Говорю об этом сейчас, полвека спустя, а тогда, когда писал свою кандидатскую диссертацию и читал лекции по эстетике будущим школьным педагогам, пытался как-то обойти этот
весьма «скользкий» момент, пытаясь оправдать присутствие и
участие идеологии личностным началом искусства. Поясню.
Во-первых, прав был Э.В. Ильенков, советуя не уподобляться
теоретикам «чистого искусства» и не искать специфику искусства в чем-то таком, что присуще лишь самому искусству и что
за его пределами теряет всякий смысл. Суть ведь не в том, чтобы определить, какой способ освоения реальности лучше, каждый из них полезен и нужен, имеет преимущества, данные ему
«от природы». Но остается фактом то, что ни одна область
творческой деятельности человека не может соперничать с искусством в полноте и своеобразии отражения и воспроизводства богатства человеческих ощущений и восприятий, мотивов
и действий, самовыражения тайн его сердца, разума и души.
Алексей Толстой точно схватит и определит это всемогущество
искусства в передаче вселенной человеческого Духа: «Искусство – опыт личной жизни, рассказанный в образах и ощущениях, – личный опыт, претендующий стать обобщением».
Примерно эти размышления легли в основу замысла и плана моей кандидатской диссертации «Проблема типического в
эстетике реализма». Я писал её с воодушевлением и завершил в
80
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]