Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Хочу – Могу – Должен. Опыт общественной автобиографии личности
.pdf
сти» и «сумасшествия» своих выходок и поступков. Хотя в
пользу такого понимания подростковой природы накопилось
множество всевозможных «фактов» и «примеров», мне понравилось, что в его книге сделана серьезная попытка выйти за
пределы столь упрощенной трактовки весьма непростого явления. Опираясь на работы советских ученых (Л.С. Выготского,
П.П. Блонского и др.), он противопоставил этому модному
взгляду более спокойный и взвешенный культурно-исторический подход к феномену, столь же неизбежному, как и детство.
Речь шла о том, чтобы не упустить из виду и не отдать на откуп
шарлатанам от науки такую особую и важную стадию человеческого взросления, как юность. У которой свои права и особенности, свои заблуждения и прозрения. Читая книгу уже более чем взрослым человеком и вспоминая свои подростковые
блуждания и искания, я был согласен с её автором в том, что в
хитросплетениях отрочества есть своя логика, неизбежность
и жесткая закономерность. Хорошо помню, как я метался в
своих предпочтениях, вкусах и симпатиях, мысленно перепробовал множество занятий и профессий, которые мне чем-то понравились, «пришлись по душе», и как легко я расставался с
тем, чему мысленно еще вчера поклонялся. И никакого «сумасшествия» я в этом метании не видел, быстро находя объяснение и оправдание любому повороту в сознании и поведении.
Так выглядело начало моего взросления как отрока, еще
«не имеющего права говорить», как повелось считать и толковать его в Древней Руси, но уже начинающего размышлять и в
какой-то, пусть еще малой степени, отвечающего за свои
действия и поступки, в согласии или разногласии с действующими нормами и правилами общежития – можно-нельзя, хорошо-плохо. Помимо освоения общепринятых правил морального поведения, многие отроки хотят получить ответы на
интересующие, мучающие их вопросы, которыми полна детская голова, и она по-своему силится понять, что к чему и для
чего. Да, в цивилизованном мире ответы получить помогают
школа и родители, но многим подросткам хочется самим определиться с выбором жизненного занятия и пути. Это важный
момент в личностном развитии подростка, когда он пытается
заглянуть внутрь себя и разобраться – чего сам хочешь, а это
совсем не просто и не у всякого сразу получается.
Философы давно задаются вопросом: обладает ли человек
от рождения своим внутренним бытием, или оно целиком и
41
полностью порождается и определяется обществом и средой,
которым индивид принадлежит. Не буду спорить с Фёдором
Гиренком (профессором МГУ), размышляющим о месте и роли
коммуникации в человеческой родословной, в рамках которой,
по его мнению, человек вообще лишен возможности «говорить
от своего имени», ибо, думая вслух, «невозможно быть искренним». Конечно, он прав, считая, что истина рождается не в спорах, как принято считать, и мышление представляет собой разговор человека с самим собой, ибо оставаясь существом
общественным, он мыслит в одиночестве. Оставим пока в стороне вопрос о роли социальной среды и пользе коммуникации:
в глазах отрока диалог выглядит сплошным назиданием, родительским или учительским. Заметим и отметим при этом, что
именно в отроческом возрасте и сознании явственно проявляют себя первые встречи и стычки детского мышления с взрослым миром, признаки и черты зарождающейся индивидуально-
сти, самости будущей человеческой личности. В такие
моменты вдруг выясняется, что у каждого, кто явился на «свет
божий», есть свое иное, или другое, и оно выступает не только в
отношениях с обществом, но и с самим собою. Более того, ока-
зывается, чаще всего монолог лучше (и труднее!) любого диалога, поскольку предполагает серьезный разговор человека с
самим собой, а тут уж болтовней, коей грешат многие диалоги
даже в профессиональной среде, не обойдешься. Понятно, что
учитывается то немаловажное обстоятельство, что в эпоху господства всевозможных коммуникаций и некритического отношения к себе и реальности возможен и самообман, подмен
истины демагогией словесных вывертов. Правда, отроку подобные «махинации с коммуникациями и их вариациями» не
под силу, и потому он способен признать и сказать то, что
взрослым сделать невозможно («устами младенца глаголет истина»). Это если не брать в расчет задержки в развитии отрока
на «детской» стадии развития, а в школе – имитацию учебы,
способную порождать и формировать лишь «образованцев»…
Поясняя последнюю оговорку, сошлюсь на яркий пример – известный телесериал «Школа», где довольно точно и зло
воспроизведены многие приметы и детали нынешнего школьного бытия – и портретные, и поведенческие. Но после просмотра остаётся неясным главное: чему и как в этой самой школе
учат и учат ли вообще в общепринятом толковании этого слова? Ведь обязывает само заглавие фильма. Может быть, я что-то
42
проглядел, не заметил, но действительно не ясно, ради чего эти
юнцы и девицы вообще ходят в школу, каково назначение самого их места пребывания?! Здесь нет школы как таковой – как
общественного и гражданского института. Есть учителя, ученики, учительская комната, уроки и т.д., но непонятно, ради чего
все это существует, зачем в «школе» все эти люди собираются и
так бездарно расходуют драгоценное время. И эти ученики, вроде бы все разные – лицом, повадками, но в сути своей, в мышлении, поведении и образе жизни ничем друг от друга не отличающиеся. Как и педагоги, менее всего занятые образованием, тем
более – воспитанием, более всего заняты обсуждением, разборкой разного рода недоразумений и скандальных случаев. Что
их, педагогов, здесь собирает и объединяет, не ясно, и что представляет собой школа как некий институт – тоже не ясно.
Чтобы разобраться во всем этом, приходится пользоваться
сведениями, которые поступают извне. Скажем, обратившись
к психиатрам, можно узнать такие любопытные вещи: оказывается, психически нездоровыми в школу приходят около 30 %
детей, а на выходе из её стен таковыми становятся уже 80 %.
С учетом той разницы, что расстройства у входящих в школу – врожденные, а у выпускников – приобретенные. Появилось понятие «школьный невроз» и даже школы для детей с
девиантным, «проблемным», поведением, каковым в большей
или меньшей степени заражены почти все персонажи фильма.
Посмотрев его, начинаешь понимать, почему учителя и ученики взаимно не любят друг друга. Многие московские педагоги
жалуются, что работать в школе стало неимоверно сложно и
тяжело. Увы, при этом мало кто сознает, что является глубинной причиной и кто виноват в сложившейся ныне «школьной
ситуации». Причину и виновных следует искать не среди самих учеников и учителей, а в самой системе школьного образования. Школа утратила свои исконные цели – обучать, давать
необходимую сумму современных знаний, одновременно вос-
питывая сознательных граждан общества, пробудив и развив
дремлющее в них некое личностное начало. Не знаю, как преуспевает современное молодое поколение в обретении знаний,
но налицо явно «недобор» собственно личностных качеств и
достоинств, место которых заняли нахрапистое самолюбие и
гламурные побрякушки. Недавно спросил Льва Голованова,
давнего моего друга, выдающегося танцора прославленного ансамбля Игоря Моисеева, чем отличаются нынешние молодые
43
солисты от прошлых поколений, и он сказал: «В техническом
отношении они на голову выше нас, прежних, но в личностном
самовыражении явно уступают своим предшественникам».
Это точное наблюдение можно отнести к современной школе,
нацеливающей всех учеников на соревнование и победу в
«эго», менее всего выражая заботу и свою ответственность за
развитие их личностного потенциала, формирование моральных и гражданских качеств.
Впрочем, я учился в школе раздельного обучения. Был период во время и после войны, когда мальчики и девочки, юноши и девушки учились в «мужской» и «женской» школах,
встречались друг с другом лишь во дворах или на вечерах, которые регулярно устраивались – с танцами, играми, соревнованиями. В военные и первые послевоенные годы против этой
системы обучения никто не возражал, и под рукой была ссылка
на историю – былые, еще досоветские «институты девиц» и
«кадетские училища». Так что послевоенные и современные
школьные порядки и устройство вряд ли можно сопоставлять
и сравнивать. Разночтения тут большие и принципиальные.
Сама прежняя школа была иной – как в идеологической сути и
направленности, так и в понимании задач обучения-воспита-
ния нового поколения. В советской школе обучение и воспитание сливались в одно целое, были подчинены идее формирования всесторонне развитой личности, подразумевающей
единство и гармонию духовного богатства, моральной чистоты
и физического совершенства человека. Можно как угодно критично и иронично трактовать сейчас эту цель и формулу, но
коммунисты следовали этой установке на практике достаточно
последовательно, разумеется, согласно своим реальным возможностям. Впрочем, следовали ей не только школа, но и другие средства познания и воспитания: литература, искусство,
печать и телевидение. Можно, конечно, иронизировать и считать «утопизмом» провозглашенную Советами цель, но, думаю, честнее и справедливее заметить и отметить основательность и широту подхода коммунистов к формулированию
смысла и задач духовно-практического развития и воспитания
человека. Могу засвидетельствовать не «вообче», а конкретно
и лично, ибо сам без ограничений и привилегий широко и без
преград использовал предоставленные самой реальной действительностью возможности и что-то важное узнать, познать
и что-то впитать, полюбить на всю жизнь.
44
Учесть надо и то важное обстоятельство, что мое детство и
отрочество прошли на Кавказе, где я родился, рос и прожил
пятнадцать лет, пребывая в самой гуще многонационального
сообщества: азербайджанцев, русских и армян, называю основные по числу жившие там народы. На родных языках люди свободно говорили, учились, общались между собой, а русский был
языком межнационального общения, издавались газеты и журналы, вещало радио, ставились спектакли театров. В Баку, столице Азербайджана с 1920 года, было тогда 12 вузов и 6 театров,
в том числе русский Бакинский рабочий театр (БРТ), получивший затем имя Самеда Вургуна. Я учился в русской средней
школе, изучал азербайджанский язык: откликался на позывной
сигнал «Даншыр Бакы, йолдашлар!» («Говорит Баку, товарищи!»), знал и помню до сих пор мелодию и текст песни «Яшасын Сталин» («Пусть живет и здравствует Сталин!»). В обыденном общении можно было услышать: и русское «он турок,
что с него возьмешь», и сказанное по-азербайджански «эти басурмане, русские», не говоря уже об армянах, христианах, коих
мусульмане титульного народа республики любили особенно
«нежно». Но, странное дело, в отличие от нынешних времен, все
три народа жили тогда дружно, вполне терпимо, с уважением
относились к культуре, обычаям и ценностям друг друга. Армяне выпускали свою газету и журналы на родном языке, имели
свой театр имени Спандаряна (или Спендиарова, точно уж не
помню). Уезжая из Баку в командировку или в гости в Москву,
никто не говорил, как сейчас, «еду в Россию», ибо Советский
Союз, при всех противоречиях того времени, был действительно большой Родиной всех, кто жил, учился и трудился в советском Азербайджане. И никому из русских не пришла бы в голову дурная мысль-вопрос: «Нужен ли нам Кавказ?». Может
быть, я был слишком юн и наивен, мало что еще знал и понимал,
но заметных проявлений мусульманского национализма и русского шовинизма я тогда не замечал и не наблюдал. Как произошло это в разгар перестройки, во время резни армян в Сумгаите, и кто-то точно тогда определил сие жуткое и постыдное
зрелище политическим Чернобылем всей истории Советского
Союза. Я абсолютно убежден в том, что при власти МирДжафар оглы Багирова, многие годы руководившего республикой, подобный всплеск-разбой национализма и шовинизма был
бы невозможен и немыслим, и уверен, в самом зародыше был
бы беспощадно подавлен. Для меня и сейчас, после развала Со-
45
ветского Союза, грех национального самомнения и самолюбования является более страшным и нетерпимым, чем бюрократизм и коррупция. Но об этом разговор впереди…
Тема детства и отрочества огромна и неисчерпаема в своих
узловых аспектах и проблемах. Недавно перечитал книгу
покойного сына, Саши Толстых, написанную и изданную в
1988 году – «Взрослые и дети. Парадоксы общения». Прочитал
её сразу, как она появилась, поделился с автором впечатлениями и собирался изложить их в своих «заметках на полях». Увы,
не получилось, всё время отняла организация клуба «Свободное слово», первое заседание которого состоялось 31 октября
1988 года, т.е. почти в «унисон» с появлением книги. Сейчас
перечитал тезисы своих мыслей, вполне разделяю их и сегодня,
как и концепцию книги сына, хотя поставленные им вопросы
чувствую и понимаю несколько иначе, в чем-то острее.
Например, тему роли и ответственности родителей за воспитание детей. Она всегда была важной, а сегодня стала ключевой, первой по значимости и, увы, своей уязвимости. В своих заметках я собирался так её и подать. Придумал наивное начало,
понятно, ироническое: взрослые люди, юноша и девушка, или
мужчина и женщина, вместо того, чтобы зайти в магазин «Детский мир», что появился в Москве на площади Дзержинского,
купить там большую куклу с «живыми» глазами и играть с нею,
когда захочется, ложатся в постель, и, обмениваясь взаимными
упоительными ласками, «зачинают» дитя, заботу о котором после рождения, сразу или вскоре, перекладывают на бабушек с
дедушками, детский сад или просто двор. Многие дети потом,
став взрослыми, вспоминают и считают именно их, а не родителей, своими учителями и воспитателями по жизни. Сын отталкивался в книге от кантовской мысли относительно главной заботы родителей – любимое «чадо» не просто произвести и
вырастить, а сделать его действительно взрослым, самостоятельным человеком, желающим и способным жить в обществе «почеловечески», то есть не просто принять или приспособиться к
несовершенным условиям и обстоятельствам реальной «повседневности», а реализовать свою тягу, желание и потребность в
лучшей жизни и лучшем будущем. Эту установку и цель сначала
предстоит толком осмыслить и осуществить в качестве своей
первостепенной задачи и обязанности родителям, чего многие из
них осилить и претворить на деле не могут, не в силах. Таков идеал, а на практике опека и забота родительская выглядят иначе.
46
Например, мои родители отвечали кантовскому посылу
лишь «в основном», желая нам с братом блага и счастья, заботясь о том, чтобы нас накормить, сносно одеть, не дать заболеть. Наше будущее рисовалось им и сводилось к тому, чтобы
дать образование, помочь обрести профессию. Не более того.
Не помню, чтобы мать или отец когда-либо спрашивали меня
или подсказывали, на кого учиться, кем стать и каким быть.
Полагаясь, подобно большинству родителей, на то, что это в
свое время произойдет само собой, и мы с братом сами определимся в своем будущем. Они не утруждали нас назиданиями.
Не помню ни одного случая поучений подобного рода. Учили и
приучали скорее тому, что по-научному сейчас именуется про-
стыми нормами нравственности и справедливости. Как приучали? Без нотаций-лекций на тему «что такое хорошо и что
такое плохо», постоянно контролируя, сделаны ли домашние
задания и какие мы за неделю получили отметки (по дневнику). Однажды подслушал разговор матери с отцом: она просила, уговаривала его пойти на родительское собрание, а он спрашивал, какие у меня отметки за четверть – «если плохие»,
говорил, то «не пойду»...
Воспитание сводилось к неукоснительному соблюдению
норм и правил уклада повседневной жизни, усвоению самых
элементарных правил общежития, где каждый имел права и
обязанности. Не помню случая, чтобы отец или мать, усадив
меня или брата на стул или поставив перед собой, начали бы
долго и нудно объяснять, что и как я или брат должны сделать,
мне же обязательно напоминали, что я «старший сын и брат».
Иногда поартачившись, мы делали, «исполняли» то, что нас
просили или нам поручали сделать, не обсуждая, хотим ли мы
это делать или нет. Всё происходило без крика и порки, в форме
просьбы, которые, подобно приказу, не обсуждаются. Скажем,
мы жили в Николаеве на третьем этаже, а вода наверх (в конце
и сразу после войны) не поступала, и если одно из вёдер, стоявших в ванной комнате, стояло пустым, мама говорила: «Ребята,
принесите воду, отец придет, будет ругать, мол, «мужиков полон дом, а воды принести некому». Отец вообще-то сам упорно
соблюдал и внедрял в доме усвоенные им когда-то крестьянские, «тамбовские», нормы и формы общежития, показывая
пример в воскресные дни – готовил дрова, подметал пол, помогал маме в готовке еды (например, приготовленное мамой тесто
для куриной лапши тонко нарезал сам, заточив предварительно
47
нож). Поэтому с ним бессмысленно было спорить или ссылаться на не сделанные еще домашние школьные задания.
При всей строгости отец нас любил и по-своему баловал: в
день получки, как называли тогда зарплату, обязательно дарил
любимые конфеты «Рококо», по воскресеньям ходил с нами
«погулять», угощая – себя знаменитым бакинским пивом, нас с
братом – пирожками и мороженым. Мама, когда наказывала за
прегрешения, иногда нас «шлёпала» по заду (всегда небольно),
а отец, рассердившись, физически нас не наказывал, но любил
пригрозить «ремнём». И лишь однажды ударил меня: навсегда
запомнил, как, сидя за обеденным столом и слушая какой-то
его рассказ, в каком-то месте я сказал ему: «Ну, и чудак ты,
папа!», а он, ударив меня ложкой по лбу, пояснил свою акцию
так: «Чудак – это полтора дурака, а у тебя отец умный, понятно?!» Отец был настоящим семьянином, и для него интересы
семьи были выше всех других предпочтений и забот. Вёл себя
по-крестьянски: все в дом – и ничего из дома. Зарплату, всю до
копейки, приносил и отдавал маме как хозяйке полностью.
Честно признавался мне, уже взрослому, что иногда «отжаривал» для себя, чтобы в выходной день побаловаться пивком,
которое любил, но всегда только из заработанных «сверхурочно», полученных за сдельную работу, в свободное от основного
времени («закрывал наряды», как он это называл). И я, будучи
уже студентом, приезжая на лето домой, к родителям, отдавал
летнюю стипендию матери, оставляя себе лишь на «карманные
расходы». Помню, как огорчил мать, сообщив однажды, приехав на каникулы, что проиграл в «очко» всю летнюю стипендию каким-то шулерам, подловившим меня, «лоха», на пароходе «Пестель», что ходил в те годы из Одессы в Николаев.
Помню, она ничего не сказала в ответ, только грустно и укоризненно на меня посмотрела. С тех пор я ни разу в жизни не играл
в азартные игры «на деньги», разве что в «дурака».
Привожу эти подробности, чтобы показать и подтвердить
абсолютно нормальный характер домашней атмосферы и уклада жизни в пору своего детства и отрочества, ничуть не стесняющие нашей свободы и дисциплинирующие лишь там, где полагается, поскольку родители и дети живут вместе, семейным
укладом. Скажу больше, использовав слова Сергея Образцова:
мне повезло на родителей, я их удачно выбрал. Не изображая из
себя «учителей и воспитателей», они без нравоучений и лекций строили семейную жизнь так, что у каждого были свои
48
права и обязанности и каждый нормально себя ощущал, занимая свое место. Никто не был обделен вниманием. Забегая вперед, скажу, что многое из старого, родительского уклада и образа жизни я перенял и пытался укоренить потом в своей
собственной семейной жизни. Женат же я был дважды. В первом браке, возникшем в школьные годы, в основном, на «гормональной основе», родительский опыт построения отношений внутри семьи просто не пригодился. Всем «верховодила»
супруга, против чего я не только не возражал, но и считал учрежденное ею распределение ролей и ответственности верным,
не скрою, и очень даже для меня удобным. Жена, единственная
дочь своих родителей, хороших педагогов – директоров средних школ, жила по усвоенным ею в их семье правилам, с чем
я считался, или просто мирился, а она столь же терпимо
(до поры-до времени) сносила мною усвоенный стиль жизни и
поведения, где «общественное» явно превалирует над «личным», и семье уделяется явно меньше внимания, чем полагается. С годами обнаружилось то, что в «гормональных» браках
рано или поздно нечто обязательно проявится, разрушив его
изнутри. Что и произошло с нашим браком на седьмом году его
существования: как и почему – расскажу дальше.
Понимаю, что представленная картина моего советского
детства выглядит слишком гладкой и благополучной. Каковой,
кстати, она и была на самом деле. Читатель знает немало иных,
совсем не благополучных, напротив, очень драматичных примеров и образов тяжелого, «несчастного», детства тех времён –
обездоленного неладами в семье, бедностью или, еще хуже, репрессивной судьбой родителей. Как описал, например, Василий
Аксёнов злоключения «сына врага народа» в своей повести
«Дети ленд-лиза», или как представлены страхи и переживания
героя повести «Детство Лёвы» московского писателя Бориса
Минаева, и другие жизнеописания из истории и мифологии советской реальности. Я имею в виду довоенное детство эпохи
пионерских отрядов, и как оно менялось в период послевоенного восстановления и строительства страны, внутренне и внешне
изменилось в пору наступившего и затянувшегося «застоя», не
говоря уже о том, каким оно стало в стрессовые «лихие годы»
постперестройки. Соглашусь с теми, кто считает любой опыт
детства по сути своей трагичным, полным загадок несостоявшихся желаний и устремлений. Думаю, каждый из нас, вспоминая собственное детство, обнаружит тот момент, когда он по-
49
чувствовал и обнаружил, что детство уже прошло. В следующих
главах я расскажу, как расстался с детством, а сейчас опишу событие или эпизод, с которого это расставание началось.
Это случилось и произошло летом 1947 года, во время экзаменов на получение аттестата зрелости, которые проходили в
39-й средней школе Николаева. Сдал я их успешно, но этот
успех был омрачен событием, которое заставило меня немало
поволноваться и пережить. На выпускных экзаменах, как полагалось, все писали сочинение на избранную тему, из трех
представленных на классной доске – две из них по пройденной
программе, и одна – на вольную тему. Я выбрал тему «Образы
коммунистов в романе Михаила Шолохова «Поднятая целина». Мне нравился сам роман и Шолохов с его героями, писалось, помню, легко и с охотой. После, вдруг, обнаружили, что
в сочинении я допустил серьезную ошибку, причем не грамматическую, а политическую, и это стало предметом особого
разбирательства. До сих пор не знаю, кто проявил тут «бдительность», обнаружив опасный, «идейный» перекос и грех молодого, но уже взрослого, с паспортом, человека, стало быть, ответственного за свои поступки. «Состав» ошибки заключался в
тезисе-выводе, которым я венчал анализ «левацких» перегибов-ошибок Нагульного: «…но партия быстро исправила свои
ошибки». Не «эти», а именно «свои» ошибки, то есть самой партии, в то время, как мне объясняли ответственные товарищи,
партия не ошибается, ошибаются лишь её отдельные члены и
группировки. Пришлось мне устно и письменно объяснять в
разных инстанциях, что я имел в виду, таким вот образом понимая и оценивая деятельность партии и смысл коллективизации. Выясняли природу и степень моей «вины» достаточно
долго, пока не вмешался кто-то из разумных людей, сумев, видимо, отвести нелепое подозрение в моей «политической» неблагонадежности или близорукости, как в те времена было
принято характеризовать подобные случаи. Как потом я узнал,
мое сочинение вдруг признали… одним из лучших по городу. Но,
получив и пережив первое такое потрясение в своей жизни, я
воспринял его как красноречивый сигнал и знак того, что дет-
ство кончилось.
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]