Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Хочу – Могу – Должен. Опыт общественной автобиографии личности
.pdf
му, внутри которой возникают отношения взаимного соподчинения, и каждая из форм предписывает считаться со своей
спецификой и законами.
Впрочем, и здесь не обходится без каверз и неожиданностей. Скажем, давно известная прилипчивая болезнь ослепления видимостью самостоятельности той или иной формы сознания. Когда вполне естественным, «нормальным» и даже
неустранимым считается то или иное расхождение или противоречие, возникающее между материальным и духовным производствами. Безусловно, видимость самостоятельности – иллюзия отнюдь не мнимая, не беспочвенная, ибо довольно часто
над мышлением политика, религиозного деятеля или художника довлеет какая-то ситуация, идея или форма – научная,
художественная или политическая. В этих случаях, а они возникают часто и задевают «кровные» интересы людей, важно
опереться на «всеобщее», некий общественный интерес, который объединяет их идеологически и политически. И тут никуда не уйти от идеологии, выражающей интересы, запросы и надежды людей. Важно одно – чтобы эти «общие формы»
действительно отражали кровные жизненные потребности и
интересы человека. Когда-то они исчезнут, «уйдут» вместе с
породившими их условиями жизнедеятельности, уступив место сознанию и воле свободной индивидуальности.
В главе «Искусство» захотелось «изобразить» нечто вроде
теоретического образа этой формы сознания, которой давно
интересуюсь и занимаюсь. Помимо ответа на привычные вопросы логического плана – происхождение и природа искусства, его понятийная система, общественная функция и – попытался выразить личное, индивидуальное, моё отношение к
искусству, к которому неравнодушен с раннего детства. Выразить так, чтобы читателю стало ясно, насколько это творение
человеческого разума и сердца уникально и незаменимо, даже
сравнивая его с такими великими «сородичами», как нравственность, религиозное откровение и научная истина. Я попробовал оспорить претензии со школьной поры формулы «ис-
кусство – мышление в образах». Она была не только избитой от
частого употребления, но и просто серой по смыслу. Получалось, искусство всего лишь «художественная форма» некоего
жизненного, внеэстетического содержания – той же научной
истины, религиозной догмы или морального поучения. Помню, как на школьных уроках и в учебных пособиях героев ро-
171
мана или повести представляли по их принадлежности как
членов того или иного класса, сословия, носителями некоего
мировоззрения, морального кодекса и вкусовых предпочтений,
образом кого или чего они и являлись. Игнорировалась элементарная истина – что любой жизненный, «внеэстетический»,
предмет или явление становится искусством тогда и постольку,
когда и поскольку он становится фактом искусства, художе-
ственным фактом. Эта истина игнорируется и сейчас, так что
искусства в собственном (строгом) смысле не так уж много
прибавилось с тех пор, как появились консерватории, театральные вузы и союзы писателей. Более того, не стала нормой и высокая требовательность к качеству искусства, не совсем точно
именуемого «мастерством».
Тогда я привел в качестве близкого к эстетике примера
определение, простите, В.И. Ленина, который сформулировал
основную задачу искусства в духе партийного призыва: оно
должно объединять чувство, мысль и волю…масс, подымать их.
Оно должно пробуждать в них художников и развивать их». Согласитесь, призыв Ленина вполне согласуется с видовой сущностью и своеобразием искусства. Подчеркнута целостность
подхода искусства к человеку и воздействия на него как личность, прежде всего пробуждая и развивая в нем творческое,
художническое – не в профессионально цеховом, а универсально-человеческом смысле. И в этом смысле Ленин был истинным марксистом, по-своему повторяя и трактуя известную
мысль Маркса о человеке богатом и одновременно нуждаю-
щемся во всей полноте проявлений жизни личности. Здесь позволю себе напомнить знаменитое Марксово размышление:
«Чем иным является богатство, как не полным развитием господства человека над силами природы, т.е. как над силами так
называемой «природы», так и над силами его собственной природы? Чем иным является богатство, как не абсолютным выявлением творческих дарований человека, без каких-либо других предпосылок, кроме предшествовавшего исторического
развития, делающего самоцелью эту целостность развития, т.е.
развития всех человеческих сил как таковых, безотносительно
к какому бы то ни было заранее установленному масштабу?»
Человеческое, личностное начало в искусстве не эмоциональная окраска, оно определяет основную цель художника,
который поверяет, делится с нами самыми сокровенными чувствами и тайнами своего сердца. Когда Флобер говорит о геро-
172
ине «Госпожи Бовари»: «Эмма – это я» (то же самое могли бы
сказать Пушкин о Татьяне Лариной и Лев Толстой об Анне Карениной), он обнажает и выражает важнейшую особенность
искусства – его личностное начало, каким пронизаны все стороны и компоненты любого произведения подлинного искусства. Именно в этом смысле художник и является самым богатым человеком в мире. Именно художник, не боясь упреков в
нескромности, то и дело занимается исповедью, не боится быть
предельно открытым, и прав был Алексей Толстой, когда дал
свое определение: «Искусство – это опыт личной жизни, рассказанный в образах и ощущениях, личный опыт, претендующий стать обобщением».
Заключая главу, признаюсь в том, какое главное удовольствие испытал и получал я в жизни, ни с каким другим несравнимое. Это встреча с живым умом и общение с умными людьми.
Идею «живого ума» я позаимствовал у Алексея Федоровича
Лосева, который уже в преклонном возрасте, «уходя в бездну
истории и подводя итог», признался, что именно живой ум, мудрый и в то же время простой, доставлял ему наибольшее удовольствие, по сравнению со всеми другими человеческими радостями и добродетелями. Меня покорило его признание
особого чувства и вдохновения от встречи со студенческой
аудиторией, которая живо откликалась («творческим шумком») на его мысли, откладывая иногда в сторону перо, смотрели на него «как на какого-то оракула», воспринимая сказанное
не только ушами, но и душой. Пояснив: «живая мысль делает
человека бодрее, здоровее, сразу и сильнее и мягче, открытее»,
и вообще – «Живая мысль сильнее всего и красивее всего».
Я с этим не просто, а абсолютно согласен, в течение многих лет
вдоволь пообщавшись с самыми разными аудиториями и поговорив по душам на самые разные темы и жизненные проблемы. Увы, после тяжело перенесенного инфаркта был вынужден
от этого удовольствия отказаться…
ЖЕЛТЫЙ ДОМ НА ВОЛХОНКЕ
Под этим странным заглавием попробую рассказать о доме
в Москве, где прошла большая часть моей профессиональной
деятельности. Речь идет об Институте философии Академии
наук, где служу уже 44-й год, а не только о здании, где он живет
и с легкой руки Саши Зиновьева стал именоваться желтым
домом на Волхонке. В России принято так иронично или жалостливо называть дома умалишенных, и дело не в цвете как
таковом – в желтизне ничего «сумасшедшего» нет, просто в
Петербурге желтым цветом была окрашена когда-то некая
Обуховская больница для умалишенных, о чем сообщает Толковый словарь Вл. Даля. Остроумный и охочий до выдумок
Зиновьев, видимо, это узнал и придал цвету здания (а его,
сколько знаю, всегда «освежали» именно желтой краской) некое символическое значение, в данном случае – иронично-насмешливое. И в чем-то оправданное, потому что не секрет: и у
философов тоже иногда «ум за разум заходит», бывает даже,
остаются и они «в дураках», хотя внешне напускают на себя
вид людей умных, проницательных. Философы, между тем,
тоже не прочь говорить и делать глупости, отнюдь не меньше
других людских сословий, в чем еще убедимся, когда коснемся
институтских будней и персонажей.
Впервые на Волхонке, 14, или в Институте философии, я
появился еще в 1957 году и помню, как на пятом этаже встретился и разговаривал с двумя философами – Виктором Владимировичем Вансловым и Павлом Сергеевичем Трофимовым,
работавшими в секторе эстетики. Несколько лет спустя, когда
переехал в Москву, мы встретились вновь, они меня вспомнили, и мы с тех пор сотрудничали. Само здание института тогда
на меня особого впечатления не произвело. Ему было более
200 лет от роду: долго принадлежало братьям Голицыным, в
174
нем жили или квартировали драматург Островский, ученыйправовед Б. Чичерин, славянофил И. Аксаков, перед тем как он
стал родным домом философов. И все попытки последних лет
выселить, «переселить» их в совершенно чужое помещение,
потакая прихоти начальства музея им. Пушкина, иного чувства, кроме возмущения вызвать не могут. Как будто соседство
Института философии с музеем изобразительного искусства
противоречит идее создания рядом с Храмом Христа-Спасителя, институтом русского языка и философии противоречит образованию эдесь, на Волхонке, духовного центра.
Но вернусь к времени, когда я стал полноправным членом
коллектива института философии.
Время было очень интересное. После пятнадцати лет послевоенного строительства и больших прорывов в науке и технике – атомной и космической, страна и общество «приходили
в себя», настраиваясь на дальнейшее развитие социалистических начал и замыслов. В условиях политических и общественных потрясений (смерть Сталина, десятилетие преодоления теории и практики эпохи «культа личности», замена
Хрущева правлением Брежнева) страна переживала серьезнейший надлом и кризис своих фундаментальных основ и
ценностей. Хорошо помню царивший в обществе настрой критического переосмысления уже достигнутого и стремление
продвинуться вперед в осмыслении и реализации социалистических предначертаний. Я ощутил это на близком, известном
и понятном мне материале обсуждений и дискуссий по вопросам и проблемам эстетики и этики, веруя в формирование и
воспитание «нового человека», а наиболее оптимистично настроенные – и в приход коммунизма в 1980 году. Реальностью
было тогда течение шестидесятников, довольно пестрое по составу и набору пожеланий и требований к власти, чтобы осуществить серьезные перемены в развитии демократии и гласности, тогда вызывавшее серьезную озабоченность режима
(весьма обеспокоенного происшедшими событиями-волнениями в Венгрии и Чехословакии).
Меня, преподавателя и лектора, выступающего в массовых аудиториях, больше волновали и интересовали темы и
проблемы социально-философского и этико-эстетического
характера. Они в то время широко обсуждались общественностью и фиксировались остро реагирующей на всё «идеологическое» властью. Помимо упомянутых уже мною работ конца
175
50-х – начала 60-х годов, назову и другие, заинтересовавшие
меня новизной и глубиной постановки поистине базовых проблем развития общественного сознания, среди которых я бы
выделил такие серьезные работы: «Об эстетической природе
фантазии» Эвальда Ильенкова (1964), «Загадки человеческого Я» Феликса Михайлова (1964), «Эстетическое» (1964),
«Психология искусства» Льва Выготского (1965), «Кризис
индивидуализма и личность» Юрия Замошкина (1966), «Социология личности» Игоря Кона (1966) и другие. Стоит
вспомнить, что в эти годы начали выходить первые тома «Философской энциклопедии», начатой в 1960 году (завершенной
в 1970), где в одном из томов была опубликована одна из самых ярких работ советской философии – «Идеальное» Ильенкова (1962), а также серия «Философского наследия» под редакцией А. Гулыги и Н. Лапина. Освоение этих материалов,
прямое или мысленное участие в полемике стало важным элементом моего включения в осмысление методологических и
собственно теоретических вопросов марксистской философии. Это диктовалось, помимо всего прочего, необходимостью
преодолеть оставленный эпохой «культа личности» примат
идеологии в оценке отношений философии с наукой, питающей догматизм и доктринерские замашки.
Хотя, признаюсь, меня в этот период больше интересовали, «кровно задевали», тема и проблема взаимоотношений этики и эстетики, искусства и морали. Дело в том, что дирекция
Текстильного института и руководство кафедры предложили
мне, видимо, желая как-то сгладить напряжение в наших отношениях, возникших по поводу моего членства в партии,
двухгодичный «творческий отпуск», как его тогда называли,
для усиленной работы над докторской диссертацией. Тема
была известна заранее – «Искусство и мораль. О социальной
сущности и функции искусства», а нужные в этом случае
«предварительные материалы» (план и программа исследования, публикации по теме) тоже имелись. Хотя предложение
было неожиданным, оно меня врасплох не застало. С удовольствием и благодарностью предложение я принял и приступил к
работе, почти ежедневно совмещая работу за письменным столом дома с посещением 3-го зала Ленинской библиотеки.
Огромную помощь оказала жена, используя фонды библиотеки Института философии. А в самый разгар «диссертационной» работы опять вмешалась судьба, на этот раз решившая
176
мне снова помочь, неизвестно за какие именно заслуги. Судьба
была в лице Арсения Владимировича Гулыги, который подсказал и мне, и руководителям института вариант моего участия в
объявленном институтом конкурсе на соискание должностей.
В институте к мнению Гулыги прислушались, и я почувствовал
столь важное для меня внимание со стороны института. Конкурс состоялся зимой 1969–1970 гг., и я приказом от февраля
1970 года, подписанного председателем приемной комиссии,
директором Копниным Павлом Сергеевичем, был зачислен в
качестве старшего научного сотрудника в штат Института философии АН СССР. Каковым остаюсь по сей день, изменив
лишь степень «старший» на «главный».
Моя признательность Арсению Владимировичу носит
вполне конкретный характер. Жалею лишь о том, что не выразил и не высказал это ему публично, при жизни. Он не был
избалован признанием его достоинств и заслуг, значимость и
ценность которых, признаюсь, по-настоящему не оценил тогда и я, хотя был искренне благодарен ему за внимание и поддержку. Его участие в моей творческой жизни и биографии,
скорее подспудное, чем внешнее, не ограничилось одними
конкурсными делами. Мы уже знали немного друг друга. Он
охотно писал статьи в мои сборники: статью «Искусство без
морали» для книги «Искусство нравственное и безнравственное» (1969), «Кризис нравственный или социальный?» – для
«Науки и нравственности» (1971). Сближало нас и совпадение биографических фактов: я попал в философию из филологии, он – из искусствоведения. Раньше меня он попал под
обаяние идей и манеры философствования Лифшица и
Ильенкова; и я, подобно ему, считал оплотом философии этику, симпатизировал знаменитым трем кантовским вопросам,
но именно он мудро и вовремя обратил мое внимание на «узкие формы юридических начал», которыми увлеклись и отдавали предпочтение современные «либералы-западники».
Мне, человеку консервативного склада и умонастроения, импонировало отношение Арсения к прошлому как важнейшему
слагаемому истории и бытия любого социума, и я считал разумным и справедливым предостережение Гулыги насчет верного и взвешенного отношения к прошлому, к истории в целом и российской – в особенности.
Поскольку это воспоминания, выделю и отдельно скажу
еще об одном благом по отношению ко мне поступке Арсения
177
Владимировича, который хорошо помню и высоко ценю.
Именно замечания и предложения Гулыги на предварительной стадии обсуждения готовности к защите моей докторской
диссертации оказались самыми радикальными и конструктивными, побудив меня за три-четыре месяца просто пере-
писать заново текст, сделав его более убедительным, а выводы – конструктивными. Так что в благожелательном и добром
отношении читателей к моей будущей монографии «Искусство и мораль», вышедшей в свет в 1973 году, тиражом 70 тысяч, есть и весомая доля заслуги-участия А.В.Гулыги. К сказанному добавлю и такое обстоятельство: не без его влияния
я пришел к пониманию сути в определении философии как
сферы знания и познания: философия – не наука, это сверхна-
ука, особая форма духовности, формирующая мировоззрение
общества и личности. Выделю и такое важное соображение:
для меня Гулыга не был националистом, хотя сам он называл
себя почвенником, подразумевая простую и очевидную для
трезвого ума мысль и устремление. Чтобы выжить и спастись
в этом многообразном мире, надо, овладев достижениями мировой культуры, умело и талантливо перенести их на родную
почву, добиваясь того, чтобы сама русская идея стала стрем-
лением к всеобщему благополучию и спасению. Я был солидарен с Гулыгой в том, что при небывалом техническом прогрессе и росте цивилизации уже добытые и устоявшиеся формы
культурного общежития должны оставаться неизменными.
Иначе мировой цивилизации грозит распад, ибо воцарится
спекулирующая на идее свободы вседозволенность, которую
проповедует, освящает и оправдывает современная мораль,
стирая грань между добром и злом, попирая духовное основание самого человеческого бытия.
Так получилось, что переход в Институт философии совпал с завершающей стадией работы над докторской диссертацией. Трудился я над ней больше положенных (протоколом)
двух лет, причем неустанно, с увлечением. Тогда я об этом не
думал, но она фактически подводила итоги целого – «эстетического», как я его потом назвал – периода моей научной биографии. Я уже назвал список работ, созданных и изданных мною
как составителем, редактором и автором. Для меня они были
не только и не просто подготовительной стадией, вступлением
в серьезную исследовательскую работу, а и самовыражением,
проявлением моих гражданских чувств и настроения. Что я
178
выразил и подтвердил через несколько десятилетий, подготовив и издав сборник «Сейчас так не пишут» (М. РОССПЭН,
2010). В предисловии «Прикасаясь к настоящему прошлому» я
вспомнил, как и почему возникла сама идея создать и издать
такой сборник и чем именно поставленные когда-то вопросы и
проблемы могут заинтересовать современных россиян. Не
скрою, при этом полагал, не без оснований, что в данном случае
сопоставление прошлого с настоящим – по остроте и глубине
постановки и анализа двух «современностей» – выиграет полувековое прошлое. Почему?
Думаю, потому, что авторы статей - размышлений безбоязненно и без скрытых признаков антисоветизма и антикоммунизма (сейчас у многих почти обязательных проявлений своей
«гражданственности») затрагивают, ставят и анализируют самые острые вопросы бытия и быта, общения и поведения советских людей, выдвигая на первый план культурную подоснову и практический результат заявленных и прокламируемых
властью идеологических целей. Как ни стараются апологеты и
трубадуры современной России ссылками на Гулаг и коллективизацию перечеркнуть достигнутые советской цивилизацией
итоги и свершения, остается несомненным фактом, что некогда
отсталая страна в короткие исторические сроки превратилась в
одну из великих держав мира. Доказав это не только проведенными внутренними преобразованиями, но и своей силой и способностью устранить всемирную угрозу нацизма. Современная
же Россия, увы, не может похвастать ничем, кроме несметных
запасов нефти и газа, создав за двадцатилетие лишь ресурсную
экономику, отодвинув на второй и третий план экономику знаний, а якобы лживую социалистическую идею формирования
человека-творца заменить убогой и бесперспективной уста-
новкой на выращивание развитого потребителя. Думаю, нищая в социальном плане нынешняя культура потребления и
потребителя не выдержит сопоставления с требованиями и
нормами поведения, которые пропагандировала и отстаивала
старая-престарая «Эстетика поведения» 1963 года. Почитайте
статью «О хороших манерах» Николая Павловича Акимова –
умную, остроумную и талантливо написанную, и вы увидите,
насколько мы отстали в культуре, и не только в высокой, но и
элементарной – на уровне порядка, чистоты и вежливости, например в метро, на службе, на улицах и в домашнем общении.
Или в книге о моде – блестящую статью Карла Кантора «Мода
179
как стиль жизни», где раскрывается умный общественный и
культурный подтекст, казалось бы, самой своенравной и легкомысленной сферы общения и поведения. Выясняется, что и в
моде можно сохранить и выразить чувство личного достоинства, а можно предстать и ряженым манекеном.
Интерес к темам и проблемам так называемой «массовой
культуры» возник у меня в связи с темой искусство и мораль,
когда я впервые всерьез заинтересовался отношениями искусства с социальной действительностью, которая – в данном случае в лице нравственности – несомненно влияла на искусство,
и даже по-своему выражала его сущность. Было очевидно
(правда, далеко не всем), что эстетическое начало пронизывает
самые разные сферы человеческой жизни и деятельности, равно как моральные установки и чувства людей влияют на эстетические взгляды и творческие замыслы художников, нередко
подсказывая им сюжеты и форму образного воздействия. Исходил я из того, что сила морали, помимо ригоризма её установлений и наказов, измеряется наличием и мощью собственного волеизъявления субъекта искусства, его постоянного
воздействия на жизненные ощущения и восприятия людей, в
этом плане весьма схожего с воздействием эстетическим. Скажем, кто измерял силу совести или страха возмездия на самочувствие и поведение человека, вынужденного решать множество разнообразных вариантов вопроса быть или не быть в
своей повседневной жизни? Мы настолько привыкаем к простым правилам и нормам людского общежития, что даже не
вдумываемся в их простой, по сути, вечный здравый смысл.
Все эти здравствуй – до свидания, или будьте любезны – спаси-
бо, помимо смысла церемониального таят в себе и глубокий
чувственный смысл, издавна формировавший людскую общность, нарождающуюся человеческую культуру. Именно эти
чувственные знаки были первыми «вечными истинами» и, несмотря на свою элементарность, не утратили своей ценности и
значимости до сих пор. Уже по тому, насколько массово они соблюдаются или, напротив, игнорируются, можно судить о том,
с кем мы встретились, имеем дело и на что можно рассчитывать, начиная с человеком сотрудничать, общаться. Представляю, как кто-то из читателей усмехнется, прочитав эти банальные «присказки»… Но напомню себе и всем, таким умным и
всезнающим, что с наличия или отсутствия этих признаков
«первой сигнальной системы» культуры начинаются, равно и
180
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]