Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Хочу – Могу – Должен. Опыт общественной автобиографии личности
.pdf
на своем веку немало «всякого и разного», иногда оторопь брала от его авторской прямоты и «принципиальности». Правда,
признался и написал он всё это в 1992 году, когда не стало
СССР, и не было боязно утратить место-пост консультанта
важного отдела в ЦК КПСС.
Читателю, конечно, интересно узнать, чем именно Ципко
удивил меня в этой своей книге, насколько мы с ним были знакомы и что нас связывало. Связывала, конечно, Одесса, которая соединяет и роднит всех одесситов, у южан принято этим
«родством» гордиться, даже став москвичами, с чем обычно
многие считаются. Добавлю к этому, что после распада СССР
некоторое время мы оба служили, значит, и общались, в Горбачев-Фонде, правда, каждый уже в своей роли и с учетом происшедших в стране перемен и изменений. Суть в том, что я, как
был, так и остался убежденным марксистом и коммунистом, а
он заявил себя заядлым противником и марксизма, и социализма. В своих ошарашивших меня и многих статьях в «Науке
и жизни» (1989) Ципко предстал не просто идейным антиподом – тут я ему не судья, это суверенное право каждой личности. Он перестал быть человеком, которому я доверял и с чьим
мнением я всегда считался, несмотря на наши расхождения во
мнениях. И дело было не в идеях и принципах, проблема упиралась не в Маркса, Ленина или Сталина, а исключительно в…
самого Ципко, в моих глазах утратившего право считаться порядочным человеком, достойным уважения и доверия. Поясню, как и почему я пришел к такому заключению…
Что Саша Ципко увлекся движением и проблемами польской «Солидарности», критически настроен в отношении к
«казенному», «догматическому» марксизму, я знал и воспринимал это с пониманием. В Институте философии, где я служил, почти все были «сплошь марксистами» и при этом разными: скажем, таковыми, притом «истинными» марксистами
считали себя: Константинов, Степанян, Федосеев, Митин,
Иовчук, Модржинская и ряд других, кто яростно и безоговорочно отстаивал букву и дух марксистской идеологии; тут же,
рядом, но не вместе и не «группой» – Ильенков и Лифшиц, их
последователи и сторонники, как правило, молодые философы. Не сразу, чуть позже, на Волхонке появятся свои «немарксисты» – те же Зиновьев и Мамардашвили. Короче, факт
«плюралистского» отношения к марксизму существовал реально, это ни для кого не было секретом, как и то, что в каких-
221
то важных вопросах и проблемах с Марксом расходились, скажем, Асмус, Лосев и Бородай. И когда однажды к нам, в сектор
исторического материализма, пришел Ципко и рассказал трогательно-драматическую историю отказа кафедры Момджана
в Академии общественных наук ЦК КПСС принять к защите
его докторскую диссертацию, мы, присутствовавшие при разговоре, вслух ему посочувствовали, а я даже вызвался лично
посетить отдел науки ЦК и посодействовать положительному
решению вопроса о защите диссертации. Там, в отделе науки, в
ответ на мое ходатайство четко было сказано, что Ципко никакой не «творческий, или с уклоном в левизну, марксист», как
он себя подает в соответствующих организациях, а самый на-
стоящий антисоветчик и антимарксист, которому на слово
верить нельзя. Тем не менее в итоге моих хождений и усилий
(и не только моих!) удалось уговорить начальство нашего института разрешить защиту, которая состоялась в «Красном
зале», тут же, на Волхонке, 14 июня 1986 года. Прошла успешно, под знаком творческого развития марксистской теории.
Позднее Ципко зашифрует свою позицию так: он пытался с
помощью марксистских истин создать антикоммунистический манифест.
Однако «шила в мешке не утаишь», раньше или позже,
правда истинного положения вещей вскрылась. Когда через
год-полтора в журнале «Наука и жизнь» появился цикл его
статей под интригующим названием «Истоки сталинизма»
(1988–1989), где он громогласно и откровенно начал критиковать не только давно усопшего «вождя народов», а клял и отрекался от марксизма и социализма. Марксизм, по мнению
Ципко, всего лишь казённая идеология, выморочное «учение о
коммунизме», не имеющее жизненного смысла и никакого будущего. Как и советский реальный социализм – синоним созданной Сталиным «административно-командной системы»,
тоже бессмысленная утопия, обрекающая жизнь людей на постоянное испытание страхом и насилием. Так, вобрав, впитав и
переработав идеи «Пражской весны» Чехословакии 1968-го и
опыт польской «Солидарности» 80-х годов, Ципко уже в середине 80-х годов решил, что в условиях объявленной в СССР
перестройки вполне можно заменить-подменить социализм
совсем другим строем и обществом. Именно в этом смысле, а не
в каком-то ином, он в предисловии своей «исповеди антисоветчика» отстаивает перестройку и трактует самого Горбачева.
222
Хотя и здесь ему нельзя и не стоит верить. В самом деле, книга
написана в 1992 году, за пройденные двадцать лет, пока она лежала втуне, перестройка обернулась катастройкой, распадом и
гибелью СССР, и многими странными событиями в «новой
России», включая мародерские 90-е годы, войну в Чечне,
торжество смертности над рождаемостью и просто повальное
воровство. Жалкое, тщедушное состояние страны, еще вчера –
второй «сверхдержавы» мира, живущей распродажей природных залежей нефти и газа – всё это Ципко, конечно, видел,
знал и оказался «слабаком», не признав краха либералистских
иллюзий. Иначе бы не стал задним числом говорить, что он с
больной душой и как личную драму воспринял безумие распада
СССР. Ни в тексте, написанном двадцать лет назад, ни в том,
что он пытается сказать, фиксируя жалкое состояние нынешней России, нет ни настоящей боли, ни капли прозрения человека, способного прямо и честно признаться в крахе своих антимарксистских и антисоциалистических иллюзий.
Признаюсь, я бы не стал писать этот постскриптум, но
меня задела занятая бывшим одесситом, а ныне москвичом –
антисоветчиком давно и хорошо знакомая человеческая позиция, известная еще в советские времена. Позиция обыкновенного мещанина – ничего не делать и не предпринимать, если
нет прямой личной выгоды. В аннотации книги говорится, что
автор был «в гуще событий, рядом с теми, кто принимал решения, влиявшие на судьбу страны». Думаю, оценка роли Ципко
здесь явно завышена, хотя его участие, провокаторские замашки и привычки, безусловно, свое дело сделали. Думаю, был бы
жив Александр Николаевич Яковлев, оценка роли Ципко в событиях того времени обрела бы заметно более скромную форму. Он был не более чем подстрекателем, охотно транслировавшим наиболее одиозные идеи и лозунги. Сам Ципко порой
(жаль, что редко) глушит позывы своего непомерного честолюбия, скажем, признавшись, что, получив приглашение сотрудничать с ЦК, он испытал «радость раба, крепостного, которого
начали звать в господский дом». Уверен, что он и сейчас не
остыл от предвкушений этого сладостного чувства и молча переживает свое более чем «скромное» положение в обществе.
Ведь он, описывая игры и нравы идеологического подполья
ЦК КПСС, с гордостью отмечал, что был единственным из советских философов, допущенных к этим играм-козням, считая
вполне нормальным якшаться и сотрудничать с теми, кто возь-
223
мется сталкивать страну с избранного пути. Его самого не смущает то обстоятельство, что всемогущие партнеры ни в грош не
ставили его человеческое достоинство, и он не задумывался над
этим, по первому зову бежал в ЦК партии, чтобы получить очередное задание, чтобы «нагадить» стране и обществу, которым обещал служить верой и правдой. И чем выше была должность зовущего, чем ближе тот стоял к Генеральному, тем
большей была и его готовность выслужиться. Кто-то «на верху»
таких, как он, любили, он это знал, всегда охотно выполняя
поручаемые ему дела и делишки. Эти люди напрочь забыли,
что они писали в своих заявлениях при приеме в партию, в первую очередь, конечно, обещание верно служить делу коммунистического строительства и запросто начали сжигать свои
партбилеты, как бы протестуя и наказывая – непонятно только
кого? – за свою измену и бездарно прожитую жизнь.
НООСФЕРА или ЗООСФЕРА?
Не буду утомлять читателя описанием всех и любых событий моей жизни, коснусь лишь тех, что запомнились и сыграли в ней важную роль. Среди них особое место, конечно
же, занимают переживания и поступки времен перестройки,
которым в моей летописи событий и перемен посвящен целый ряд материалов самого разного рода – например, цикл
газетных публикаций в «Советской культуре» – солидные
статьи и интервью – «Суть дела, или Чего не надо упрощать»
(1986), «Драма хороших идей» (1987), «Продолжение драмы» (1988), «Конец драмы?» (1989), а позднее книги-сборники моего составления и редакции: «Перестройка. Десять лет
спустя» (1995), «Перестройка. Двадцать лет спустя» (2005),
монография «О стратегии российского развития» (2003), в
создании которых приняли активное участие многие мои товарищи-единомышленники. Перестройке посвящены целые
главы книг последних лет – «Мы были. Советский человек
как он есть» (2008), «Россия эпохи перемен» (2012). А здесь,
не повторяясь, расскажу лишь о тех событиях-сюжетах, которые запали в память, сыграли важную роль в моей творческой
жизни. Одно из них стоит выделить и сказать о нем особо –
это знаменитый 5-й съезд Союза кинематографистов, состоявшийся в середине мая 1986 года в Кремлевском Дворце, и я
был его участником – делегатом.
В известном всем Георгиевском зале собрались более
600 делегатов (75 кинодраматургов, 265 кинорежиссеров,
82 оператора, 95 актеров и т.д.), и с пылом-жаром несколько
дней кряду обсуждали ситуацию, возникшую в стране и в кинематографе. Кажется, мне единственному философу, кому удалось со столь высокой трибуны сказать о любимом народом
кино, наряду и вместе с известными кинодеятелями – Ники-
225
той Михалковым, Юрием Озеровым, министром Филиппом
Ермашем, Арменом Медведевым, Юрой Ильенко, Валентином
Меньшовым, Михаилом Глузским, Федором Хитруком, Владимиром Наумовым, Кареном Шахназаровым, Эльдаром Шенгелая, Павлом Лебешевым и другими. Помню, как спорил Михалков с теми, кто несправедливо обошелся в своих оценках и
претензиях с Сергеем Бондарчуком (и я был в этом с ним согласен), толковыми размышлениями поделился Карен Шахназаров по поводу недооценки «жанрового кино», элемента «развлекательности» вообще, и кто-то в качестве положительного
примера привел фильм Элема Климова «Иди и смотри»
(за три месяца проката его посмотрели 18 миллионов зрителей). Запали в память мысли Валентина Меньшова: он вспомнил похороны Владимира Высоцкого, трагическое шествие народа во время похорон поэта, певца, актера, ставшего кумиром
масс, не получив при жизни адекватного признания творческими союзами композиторов и писателей.
Мое выступление встречено было с пониманием, а предложения поддержаны аплодисментами. Посвятив его темепроблеме перестройки всего нашего кинодела, я начал с анализа
состояния нашей… критики и самокритики, что не сводится к
хуле и похвале. Кино нуждалось в трезвой оценке его истинного состояния, как и в оценке его зрительской цели и задачи.
Собственно, ради того и собрался съезд, чтобы, по совету Альберта Эйштейна, сесть на скамеечку и хорошенько обдумать,
что и как надо сделать, чтобы кинодело заработало. Перестройку я воспринял всей душой, хотя смысл и цели её понимал и трактовал по-своему, в чем-то существенно расходясь с
другими её приверженцами. На это я и упирал, выразив надежду, что съезд для того и собрался, чтобы осмыслить реальную
ситуацию и выработать адекватное толкование хорошей идеи,
как я её определил и называл.
Исходил из трезвого предположения, что далеко не все после 27-го съезда КПСС вдруг стали говорить одну лишь правду
и выражать то, что они думают на самом деле. Многие заняли
позицию выжидания, не веря происходящему, а кто-то просто
боялся «обмишуриться». Не желая кого-либо обидеть, в качестве образцов правдолюбия и правдоискательства называл писателей, каких знал и уважал: Валентина Овечкина, Юрия Трифонова, Василия Шукшина и Василя Быкова. И, конечно же,
Владимира Высоцкого, который на началах и правах «свобод-
226
ного духовного производства», которое он в нашем «реальном
социализме» представлял, взял да и сказал всё, что хотел сказать в своих песнях, и народ его понял и принял. Тут зал поддержал меня совсем дружными аплодисментами. Я исходил из
того, что критика словом – дело хорошее, нужное, но еще важнее и нужнее критика делом, как её именовал Маркс. Для меня
такая критика проявится тогда, когда «Госкино», студии и
Союз кинематографистов займутся – каждый! – своим делом.
То есть Госкино перестанет «верховодить» студиями, где есть
свое «начальство», займется стратегическими вопросами и
проблемами развития отрасли, а студии финансово и своей репутацией будут отвечать за созданные ими фильмы. В новой
ситуации есть чем заняться и Союзу кинематографистов: начав
хотя бы с того, чтобы попытаться заменить существующую систему административно-директивного управления механизмом интенсивного развития кинодела, базируясь на началах и
требованиях науки и культуры. Нынешние же руководители
«волевого» типа и стиля управления вполне обходятся без науки, без серьезных социологических разработок и предложений, руководствуясь исключительно личным вкусом и волей.
Когда Госкино займется по-настоящему аналитикой реального кинопроцесса, выяснится многое... Скажем, почему так
много на экране серых фильмов, как будто их поточное производство запрограммировано самим кинопроизводством. Мы
настолько увлеклись борьбой с «искусством для искусства»,
что не заметили, как вместо оного порождаем, холим и лелеем
«искусство без искусства». Сей феномен стоило бы изучить, и
начать следует с того, чтобы перестать – для начала! – общественную ценность фильма определять независимо от его художественных качеств. Ведь суть проблемы в том и состоит,
что идейная ценность экранного произведения напрямую зависит от его художественных достоинств. Из чего и надо исходить, присуждая фильмам так называемые «категории». Короче, нужен механизм производства фильмов, при котором
талантливому человеку жилось бы автоматически вольготно и
радостно, а разного рода «делягам» и «чинушам» от искусства
стало бы жить и руководить невыносимо трудно. И главное –
вспомнить, что талант – не только «божий дар», но и общественное достояние, которое надо беречь и холить. И еще: не
пугаться слова-понятия «эксперимент», научиться действовать смело и решительно, как принято, например, это делать в
227
Чухраевской экспериментальной студии на «Мосфильме»,
драгоценный опыт которой следует внимательно изучить и научиться применять на практике.
Конец своего выступления я посвятил самому Союзу кинематографистов, определив его плодом чистой общественно-
сти, важнейшей задачей которого является защита прав и свобод художника. На этом настаивал в момент его рождения
основатель Союза Иван Пырьев. В качестве примера я привел
случай, свидетелем и участником которого был: как Пырьев
прямо в лицо «комитетчикам» говорил, что это они погубили
жанр советской комедии, пытаясь «запрещать» выпуск на
экран фильмов типа «Берегись автомобиля» Эльдара Рязанова. Примерно в то же время в Ленинграде в запретный список
попал и фильм Алексея Германа «Проверка на дорогах». Подобным способом придирок и запретов чиновники защищали
якобы идейные основы искусства.
Вроде я мог быть довольным своим выступлением, которое активно поддержали делегаты съезда своими аплодисментами, а главный редактор Госкино Армен Медведев и делегатлатыш Ян Стрейч в ходе обсуждения поддержали мои
предложения. Но в перспективе важнее стало то, чем обернулся энтузиазм съезда не на словах, а на деле. Притом не когданибудь «потом», а буквально через год-два. Вправе так рассуждать и говорить потому, что был не только соавтором
съездовских прений, но и одним из участников, даже «закопёрщиков» происходивших сразу после съезда событий и трансформаций. Своим активным участием в работе секретариата
Союза кинематографистов я не только теоретически отсле-
живал процесс переустройства кинематографа, но и посильно
пытался воздействовать на ход событий. Могу, прямо смотря
людям в глаза, говорить и о том, что такое перестройка и чем
она обернулась для страны – вполне основательно и профессионально. Это не бравада, и могу предъявить документальные
свидетельства. Первое из них – моё интервью в «Советской
культуре» под названием «Драма хороших идей». Заголовок
мой, с ним согласилась редакция, а я посвятил его первой годовщине прошедшего год назад съезда, который сама же газета
определила как «ристалище и полигон перестройки».
Правда, в начале разговора пришлось объяснять придуманное заглавие. Я сказал: идея – это перестройка, а драма потому, что даже такая мощная идея, как перестройка, если сопо-
228
ставить её с революцией, потеряет свою первоначальную силу,
если вовремя не реализует своей цели, не перейдет от слов к
делу. В самом слове «драма» нет ничего опасного, ибо драма не
трагедия, и означает всего лишь бурное течение событий, конфликты, напряженную борьбу, не более того. Драма перестройки выразилась в том, что она так и не обрела свою «антееву
почву», не осуществляет на деле потребность общества в переменах и преобразованиях. Поскольку по натуре своей я оптимист, патриот и искренний коммунист, то хотел бы знать, что за
перемены нас ожидают в недалеком будущем. Лично у меня
возникло впечатление, что ни «верхи», ни «низы» еще сами не
определились в том, чего они хотят, желают. Ситуация складывается по поговорке: гладко вышло на бумаге, да забыли про ов-
раги, а по ним ходить. На деле все заняли странную выжидательную позицию, уходя от решения насущных вопросов,
переминаясь с ноги на ногу, не зная, что и как делать дальше.
В такой ситуации трудно будет осуществить столь необходимую идею общественно-государственного кинематографа,
хотя, казалось бы, в условиях реального социализма она просто
самоочевидна. Ведь самоуправление и государственный подход в своем нормальном самовыражении взаимно дополняют
друг друга. Иным способом кино не сможет избавиться от бюрократов и разного рода прилипал, которым всё сложившееся
как раз нравится, «по душе». Вот прошел год, а ничего в нашем
советском киномире по сути не изменилось. Как доминировало государственное начало, а общественное начало было в загоне, так всё и осталось нетронутым. В своем обширном интервью газете «Советская культура» я констатировал, что прежняя,
бюрократическая модель в кинематографии сохранилась, и за
прошедший год мало что изменилось. Более того, раньше
управленцев в сфере кино было намного меньше, а порядка и
эффекта гораздо больше. Ныне же председатель правления Госкино (Союза и республик) может запросто вмешаться в само
кинопроизводство, потребовав от режиссера вырезать какойто «не угодный» ему кадр, предупредив, что в случае отказа «у
нас работать не будете» (цитата-формула из жизни).
Впрочем, беда и проблема не в придирках бюрократов и
перестраховщиков. Беда в том, что существующая система в
принципе не готова и не способна обеспечить движение и развитие отрасли, разве что какие-то чисто косметические изменения и цензорские приёмы. В это время освоившая хозрасчет-
229
ные принципы экспериментальная студия Григория Чухрая
добивается внушительных творческих и коммерческих результатов и успехов. О чем можно судить по появлению таких
фильмов «открытого кино», как «Председатель», «Обыкновенный фашизм», «Калина красная», «Белое солнце пустыни» –
это раньше, а теперь – «Покаяние» и «Легко ли быть молодым?» Безусловно, у новой модели кинематографии есть свои
препоны, опасности и беды, но и они разрешимы, если во главе
оказываются творцы, а не дельцы.
Пожалуй, наиболее острым моментом в моих сетованиях
было мое же сознание того, увы, печального факта, что старая,
существующая, система преуспела в производстве и формировании типа художника, которого, как считал я, «не смущает излишняя опека над ним, и он привык к ней за право тратить казенные деньги на любую чепуху». Такой творец, как огня,
боится самостоятельности и ответственности, оплачивая несвободой творчества сам факт своего присутствия в храме искусства. Короче, перестройка – не самоцель, и надо разобраться, кто и что именно по-прежнему продолжают производить
«серое и бездарное кино».
Такова была первая идея в моем интервью. Вторая – опасение, что реформа не коснется самого Союза кинематографистов, олицетворяющего начало общественное. К тому моменту я уже почти четверть века был довольно активным
членом не только творческого союза, но и московского киносообщества как такового (2-го творческого объединения
«Мосфильма»). Кинематографисты старшего поколения наверняка помнят частые мои выступления на пленумах и разного рода встречах-собраниях в Белом и Большом залах на
Васильевской,13. Я и до перестройки открыто писал и говорил о волнующих меня событиях, и в том же интервью отметил явно летаргическое состояние кинематографического союза, ничего существенного не предпринявшего, чтобы бурные
и острые речи на съезде превратились в серьезные и добрые
дела по реформации самого союза. Не постеснялся в интервью сослаться на мнение одного из старейших режиссеров,
который вполне лояльно и с упрёком делился со мной своей
досадой: «Что же получается? Только и слышишь: «Климов
сказал… Климов подчеркнул... Он ведь побывал уже за год во
многих странах, а в некоторых даже дважды, а вот заехать на
«Мосфильм», обстоятельно поговорить с нами у него времени
230
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]