Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Хочу – Могу – Должен. Опыт общественной автобиографии личности
.pdf
лени, трусости или склонности к консерватизму. В частности
меня, недовольного многими изъянами и пороками реального
коммунизма, и я в свое время публично называл и критиковал,
но при этом никогда не ставил под сомнение идею социализма
и общественный строй страны. Тогда и сейчас немало есть таких «бывших» советских людей, которые с болью и неизбывной тоской пережили трагедию распада Советского Союза. Тех,
кто гордился своим первородством, и никогда не ставил под
сомнение понятия советский народ, советский человек. Опятьтаки, не из упрямства, тупости или желания вернуть прошлое,
а из чувства достоинства, справедливости и благодарности за
то, что страна и народ им – мне! – дали. Я бы перестал себя
уважать, если бы поддался общему угару самоуничижения,
увы, застав и наблюдая его все последние годы. Знаю, что подобных мне много, если не большинство. Говорю так уверенно
потому, что многое передумал и понял, наблюдая, как меняется
страна, настроившись на капиталистический лад. Больше доверяя не суесловию, внешним побрякушкам, пиару и рейтингам, а собственному самочувствию. Исхожу из фактов и живых
наблюдений.
Вот известный писатель по случаю своего 75-летия говорит: «Должен признаться: в глубине души я по-прежнему чувствую себя советским человеком. И не стыжусь этого…», и подробно, хотя и в извинительном тоне, перечисляет светлые
чувства и добрые черты характера, которые прививала ему советская действительность, школа, семья, литература и искусство. Другой юбиляр – ученый – с уважением и восхищением
говорит о советской науке, о прославленной Академии наук, и
о том, какой свободой он как ученый пользовался в изложении
своих мыслей и мнений. Слушая и читая подобные признания,
вспомнил вывод-признание Чингиза Айтматова: «Чем больше
мы отдаляемся от советской эпохи, тем больше видим, что это
не случайное явление в мировой истории». Не только не случайное, но и такое, что вычеркнуть его из истории и памяти никому не удастся, сколько бы не меняли флаги и гимны, ни отменяли праздники, когда-то воспринятые народом как свои
кровные.
Скажу жестче. Весь ход событий и метаморфозы так называемого либерального обновления и возрождения постсоветской России утвердили меня в скептическом неприятии
большинства нынешних новшеств, которые, убежден, в этом
321
своем виде и качестве не укоренятся и будут отринуты, либо,
как минимум, существенно изменены в недалеком будущем.
Мне же, в мои пожилые годы, нет смысла меняться, да это и невозможно, поскольку мировоззренчески, психологически я
остаюсь именно советским человеком. В его истинном, а не в
обездушенном и карикатурном виде, в каком меня и мне подобных пытаются обрисовать и представить новые самозванцы, в которых нет ничего нового и мало что осталось от русских. Попробую это показать и доказать. Ныне сложилась
такая психологическая и идеологическая ситуация, что для
одних СССР умер, канул в прошлое, оставив после себя одни
лишь «пережитки социализма» (наподобие прежних «пережитков капитализма»). А для других Советский Союз, отринутый, поверженный и официально похороненный, всё еще жив и
здравствует. Не только в умах его почитателей, но и в виде
огромного наследия обычаев, стереотипов деятельности, норм
и форм общежития и поведения, того, что можно назвать советской цивилизацией.
Являя собой определенный социальный характер, феномен советского человека есть сплав неких индивидуальных и
типологических человеческих качеств, в ряду которых я бы выделил три основных и главных – коллективизм, интерна-
ционализм и сознательность. Каждое из них можно сопроводить прилагательным социалистический, таким способом конкретизируя их мировоззренческий смысл и социальную «закваску». В методологическом плане для меня исходным в
анализе этого феномена является тезис К. Маркса – общественная история людей есть история их индивидуального развития, сознают ли они это, или нет. Тем, кто марксизм подзабыл, напомню, что для Маркса человек есть нечто большее, чем
субъект и средоточие многих моментов, сторон, факторов и сил
общественно-исторического процесса. Как не сводится в марксизме понимание роли экономики к «экономическому детерминизму», так не сводится и человек с его исторической ролью
и функцией к тезису-лозунгу «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!». Маркс бы зло посмеялся над мастерами таких умозаключений-подстановок, напомнив всем непосвященным и
беспамятным ключевой гуманистический посыл и наказ своего
учения – свободное развитие каждого как условие свободного
развития всех. Именно в таком порядке и толковании, ни в каком ином! Тем, кто критически относится к учению Маркса,
322
следовало бы спорить с ним и возражать ему по существу. Скажем, по поводу сформулированного им вековечного спора
между индивидом и родом, обществом и личностью, коллективом и индивидуальностью. Вы-то сами признаете существование этой проблемы и что бы могли в данном случае возразить Марксу?
Вопросом и проблемой этой великой тайны мира сего человечество и отдельный человек задались испокон веков. Чего
только ни испробовали и ни придумали в поисках ответа?! Тут
и идея старчества, как бы отдачи самого себя потусторонней
силе ради всеобщего блага, что стала уделом мучеников и святых. И идея так называемого нормального человека («гомо
нормалус»), для которого личные, «свои», интересы первичны
и важнее, чем интересы общества, каковая, собственно, и является идефиксом постсоветского обывателя, разобщив общество на атомы и монады, связанные между собой лишь конкурентной борьбой за существование и выживание. Если бы в
сознании и социальных инстинктах бывших советских людей
не остались еще угольки-ферменты внедренного и внушенного
коллективизма, наступившая разруха была бы еще большей, а
стычки в рыночном «зоопарке» – еще больнее, опаснее. Я благодарен комсомолу за школу коллективизма, которую прошел
и, как мне кажется, неплохо усвоил…
Читая основоположника, а не его интерпретаторов, вскоре
пришел к выводу, что коллективность в трактовке основоположника отнюдь не тождественна общности «казарменного социализма». И пришел к важной (для меня, вроде откровения)
мысли, что жить можно, оказывается, и не своей жизнью, а чужой, навязанной тебе извне, не совпадающей с твоей индивидуальностью. Открылась и оборотная сторона: человек с момента
рождения очень ограничен в выборе места, времени и обстоятельств, в которых ему приходится жить. И вообще не так свободен, как полагает сам или как это вбивают ему в голову.
Давление обстоятельств жизни, перипетии и пароксизмы взаимоотношений индивидуальности и коллективности, особенно в
таком обществе, как советское, где воцарилось более государственное государство (Мережковский), безусловно, негативно
сказались на свободном развитии личности. Но, сравнивая его с
нынешним доморощенным капитализмом, советская цивилизация выглядит предпочтительнее нынешней – скажем, по числу
и качеству ярких индивидуальностей, талантов и гениев, проя-
323
вивших себя во всех сферах человеческой деятельности: в производстве, науке, искусстве, спорте, И не потому, что вдруг оскудела наша земля дарованиями и талантами, а странным образом
(что еще предстоит объяснить) именно коллективистское общество и государство проявляли гораздо большую заботу о раскрытии творческих способностей человека.
В советском обществе со школьной скамьи настойчиво
внушалась мысль о приоритете, важной роли коллектива, значении развитого чувства товарищества, взаимной поддержки и
помощи, солидарности. И всё умещалось в кратком выразительном лозунге: один за всех и все за одного. Дух коллективиз-
ма как важная составная часть советского духа явно превалировал и торжествовал, особенно в массовых гражданских
акциях, в трудовых свершениях. Не раз участвовал в демонстрациях, митингах и трудовых соревновательных проектах, и
говорю об этом со знанием дела. Сравните утраты и результаты
пятнадцати лет разрушительной войны, затем восстановления
народного хозяйства с тем же сроком деятельности нынешних
неолибералов по реализации «политики реформ» – и вы увидите разницу между коллективистическим духом созидателей
и индивидуалистическим шабашем мародеров, кстати, действующих под прикрытием жупела «прав человека».
Вспоминаю такие типологические явления и живые традиции советского образа жизни, как многократно зафиксированный социологами феномен предпочтения «хорошего коллектива» при выборе места работы или службы, формы коллективного проведения досуга и отдыха, немыслимые в условиях нынешней социальной разобщенности и материальной
неустроенности миллионов людей; активное и заинтересованное участие советских людей в общественной деятельности и
самодеятельности, пусть скромной по своему характеру и масштабу, но наполняющей повседневную жизнь индивида глубоким нравственным смыслом, скрепляющей человеческие отношения духом настоящего товарищества и сотрудничества, и
т.д. В частной жизни внедрение коллективистских начал и
принципов общежития происходило посредством утверждения простых норм нравственности и личной ответственности в
сфере культуры общения и поведения людей, а целью такого
сочетания индивидуальных и общественно организованных
форм быта создавало и стимулировало гармоничное развитие
и совершенствование личности.
324
И, пожалуй, самое главное: чувство коллективизма формировалось и прививалось целеустремленной деятельностью
детской – пионерской и юношеской – комсомольской организациями. На них в период «катастройки» 90-х годов были вылиты огромные ушаты грязи и клеветы, но нынешняя массовая
беспризорщина, растущая подростковая и юношеская преступность заставляют власть и общественность вспоминать пионерию и комсомол, искать им современные аналоги. Не случайно,
заговорив о детстве, кто-то с нежностью вспоминает дворовые
игры, кто-то добрым словом поминает коридоры коммунальных квартир. Вспоминаю и я, как впервые попал в пионерлагерь в Бузовнах (пригород Баку), и мне там настолько понравилось, что через несколько дней после возвращения домой я
снова «сбежал» в лагерь, где меня приютили на вторую смену,
сделав помощником вожатого отряда.
Нет ничего выше радости человеческого общения и любомудрия в кругу родственных тебе душ и умных голов. И потому считаю бескорыстное по затратам личного времени и сил, и
необыкновенно богатое и щедрое по получаемому умственному и эмоциональному удовольствию общение с коллегами в
клубе «Свободное слово» своим главным творческим приобретением и достижением. Оглядываясь назад, обнаруживаю такую системную черту или особенность своей жизнедеятельности, как стремление создавать под конкретные творческие
проекты неформальные исследовательские мини-коллективы,
группы, в которые входят не только ученые-специалисты, но и
просто творческие люди с развитым гражданским отношением
к социальной реальности. Ведь мне посчастливилось познакомиться, ближе узнать и вместе поработать с известными мастерами культуры, науки и искусства – Сергеем Коненковым и
Игорем Моисеевым, Виктором Розовым и Василием Шукшиным, Ольгой Лепешинской и Виолеттой Бовт, Николаем Акимовым и Сергеем Герасимовым, Ией Саввиной и Львом Головановым, Карлом Кантором, Арсением Гулыгой и Петром
Палиевским, и многими другими, с кем я задумывал и создавал
свои книги-сборники.
Не показной коллективизм приносил мне ни с чем другим
не сравнимую радость встречи и общения с разными и хорошими людьми, для меня во многом единственными и неповторимыми. Даже кратковременные контакты и встречи например, с Василием Шукшиным и Микаэлом Таривердиевым, запоминаются
325
надолго. Восхищаясь их талантом, познаешь истинную цену и
ценность простых и сложных человеческих чувств и качеств –
скромности, благодарности, способности сопереживания, личного достоинства. Уже на склоне лет заметил, что остаюсь верным выработанной когда-то привычке сначала сделать то, что
пообещал другим, и лишь потом делать или доделывать важное
для себя. Считаю необязательность большим и непростительным (особенно для мужчин!) человеческим пороком, увы, распространенным и в советское, и в нынешнее время особенно.
Проблеме коллективности и индивидуальности я посвятил немало страниц своей книжки «Образ жизни: понятие, реальность, проблемы» (М.: Политиздат, 1975). Коллективность
представляется в ней не самоцелью и не абсолютной ценностью, как она трактуется адептами казарменного социализма.
Приоритет коллективности выражается не в том, что коллектив выше, или первичное для индивида, но и качество самого
коллектива в огромной степени зависит от личностного богатства и индивидуального потенциала составляющих его индивидов. Тут своя диалектика: чем ярче и богаче индивидуальность, тем выше уровень личностного развития каждого члена
коллектива, тем привлекательнее, человечнее в своем общественном качестве оказывается и коллектив. Выделю два момента. Первый связан с моим пониманием свободной индивидуальности, вообще свободы как таковой. Я уже говорил, что у
меня свобода с ранних лет, самосильно, без подсказки и внушения извне, ассоциировалась с ответственностью и обязательностью, в моем восприятии как бы разлитых по всему пространству и времени повседневной жизнедеятельности. Для человека
вольнодумного, вроде меня, свобода без внутренней связи с
другими живыми существами и возможности беспрепятственно обсуждать любые проблемы была бы даром беспредметным
и формальным. Разумеется, недостаток внешней, политической свободы ощущался, но она всегда была (и остается!) ограниченной, урезанной. Скажу точнее: с этой внешней несвободой я как-то научился «ладить». Наверное, потому, что никогда
не находился в оппозиции к власти и государству, был искренним коммунистом и лояльным гражданином, даже в мыслях не
помышлявшим о другом строе и режиме. Свой патриотизм никогда не декларировал и не афишировал, с брезгливым чувством наблюдая, как сегодня одни им бравируют, другие, простите, спекулируют, а при слове «Родина» кривят нос.
326
Будучи сознательным атеистом, всегда с уважением относился и отношусь к религии, её святыням, но опять-таки не выношу зрелища пахнущих язычеством ритуалов, показной церковной роскоши, и более всего – бывших коммунистов,
стоящих со свечками в руках. Да, соглашусь с тем, что без веры
человек превращается в зверя, но знаю точно, что иных интеллектуалов и вера не спасает от зверства и диких поступков.
Оставаясь по мировоззрению марксистом, могу с чистой совестью сказать, что и раньше, и теперь стараюсь подальше держаться от эпигонов и бездарных интерпретаторов марксизма.
Близкий мне духовно и душевно марксизм Михаила Лифшица
и Эвальда Ильенкова не имеет ничего общего с его бывшими
поклонниками – теперь отступниками и хулителями. Признаю
либеральные ценности, однако ни одну из них, начиная со свободы, не превращаю в культ и на дух не принимаю их уродливое, бездарное и бесчеловечное внедрение в нашу многострадальную российскую действительность.
В рамках почти анкетной самохарактеристики весь я как
на ладони – в своих гражданских и житейских поступках, разумеется, не только праведных, и в своих книгах и статьях,
тоже разных по качеству и убедительности. По своему генотипу и характеру эмоционален, но с годами научился выслушивать любое мнение и замечание в свой адрес, даже не всегда
справедливое. Ибо знаю, что сам бываю не прав и не всегда
справедлив. При этом есть одна дорогая мне особенность, известная близким и друзьям. Давно и совершенно естественно у
меня сложились особые отношения с тем, что принято называть жизненными обстоятельствами. Исхожу из того, что они
чаще всего неблагоприятны, проще говоря, не такие, какие человеку хотелось бы иметь. Поэтому с издавна не верю ни в какие чудеса, всецело полагаясь на собственные силы и возможности. Никогда неудачу или свой провал, нанесенную обиду
или разочарование не перелагал на чьи-то плечи, не объяснял
невезением, кознями и происками «врагов», «завистников», не
жаловался на советскую и нынешнюю власть, потому что знаю,
что от нее действительно можно ждать и получить. Издавна
привык брать ответственность на себя, упрекать прежде всего
себя – за недомыслие, безволие и лень, неумение дальновидно
мыслить и умело действовать, добиваясь поставленной цели, и
т.д. Никакого секрета в таком образе моего мышления и действий не было. Дело в том, что я всегда, сколько себя помню,
327
был внутренне свободен – говорю ответственно, зная, как это
заявление может быть воспринято и истолковано. Не потому,
что был храбрым или бесшабашным, не испытывал страха или
хотел прослыть карбонарием. Так уж сложилась биография
моей жизни и мысли, что более всего я дорожил не репутацией,
а принципами и убеждениями, которыми руководствовался в
своих действиях и поступках.
Мои отношения с Советской властью, всегда искренние,
зиждились на том, что я её принимал и уважал, несмотря на
разногласия, поддерживал её и непрерывно с нею спорил, настаивая на своей точке зрения, часто нарываясь на непонимание, раздражение и отчуждение. Она меня терпела, потому что
я никогда не был антисоветчиком и антикоммунистом. Власть
это знала и ценила, много раз предлагая мне занять ответственные «руководящие» посты и должности, от которых я неизменно отказывался. Я не испытываю тоски по прошлому, хотя
многое в нем мне и сегодня кажется хорошим, разумным, приемлемым, достойным подражания. В частности, акцент на коллективность, которую ныне пытаются вытравить, заменить
махровым эгоизмом и индивидуализмом.
Что же касается причины нараставшего кризиса социализма, то я усматривал её в обозначившейся тенденции обезличивания общественной связи людей, в утрате общей идеи и общего дела. Хорошо помню эту ситуацию, когда нутром ощущаешь,
что всем стало всё равно – кто, что и как делает, и даже результат твоих собственных усилий уже мало кого интересовал и
трогал. То же самое, в еще более открытой и откровенной форме происходит в современном обществе, которое заявило и сделало частный интерес альфой и омегой своего бытия и сознания. За пятнадцать лет «рыночного возрождения» ВВП страны
упал почти вдвое по сравнению с уровнем кризисного
1990 года, подведя СССР к коллапсу. Ликвидация дефицита,
организованная за газонефтедоллары импортом уцененной зарубежной продукции, лишь по видимости решала проблему
обеспечения продовольственной безопасности и социального
самочувствия страны. Но почему-то никто, даже гайдаровский
институт «экономики переходного периода», не кричит, что
экономика на грани краха, а страна вот-вот взорвется изнутри.
Почему не кричат – не знаю. Но точно знаю, что судьба нынешней, постсоветской, России также будет определяться состоянием и крепостью образующей и стимулирующей её развитие
328
общественной связи. В данном случае, к сожалению, социальным расслоением и неравенством людей, характеризуемое 17–
20 кратным разрывом между бедными и богатыми (в отличие
от 4–5 кратного в Советском Союзе). СССР погубила иллюзия
равных возможностей, а постсоветскую Россию – безразмерная алчность нуворишей и обслуживающей их челяди, превращающих любое общее дело в «частную лавочку»…
Остаюсь советским человеком и потому, что ни на йоту не
изменил своей приверженности к интернационализму, в то
время как любой «совок» склоняется к одной из двух крайностей – тухлому национализму либо безличному космополитизму. Причем не по душе мне любой национализм, как бы он себя
ни подавал и ни именовал – ни русский, ни немецкий, ни еврейский, ни украинский, ни татарский, ни любой другой. Под
предлогом самоопределения и суверенности националист, как
правило, преследует своекорыстные, вполне шкурные политические и экономические интересы, которые при ближайшем
рассмотрении как раз с интересами подавляющего большинства нации не совпадают.
Главное, что я понял, много лет пожив вместе с армянами,
азербайджанцами, украинцами и евреями вкупе с русскими, –
все они, будучи очень разными по языку, ментальности, религиозности, культурным и бытовым традициям, очень похожи
друг на друга в своих глубинных инстинктах, чувствах, привязанностях и устремлениях. Увидел и понял это не сразу, постепенно, вникая в суть возникающих порой (в авторитарном Советском Союзе – редко, в постсоветской, «демократической»
России – гораздо чаще) распрей и конфликтов. Чаще всего они
возникают не сами собой, а организуются, инициируются и поощряются вполне определенными субъектами и силами. Как
кровавые события в Сумгаите, ставшие политическим Чернобылем перестройки; или возникший почти на ровном месте Чеченский конфликт и нынешние, увы, не только «оранжевые»,
всплески украинского национализма. В зажатом сталинизмом
Баку я видел своими глазами, как вполне мирно, без видимых
эксцессов, жили армяне с азербайджанцами, и армяне, будучи
«инородным» меньшинством, имели свои газеты, театр имени
Сундукяна, школы на родном языке и т.д. Тот же конфликт чеченцев с русскими, надуманный и раздутый, не содержал в себе
никаких непреодолимых противоречий и проблем, кстати, как
и вспышки антисемитизма, c нарушением прав евреев, поже-
329
лавших выехать из СССР на «обетованную землю» Израиля –
всё это было игрой заинтересованных сторон, лиц и сил, не
имеющей ничего общего с интересами и судьбой народов и
конкретных людей. Меня, с детства интернационалиста по
духу и убеждениям, эти вопросы никогда не заставали врасплох. Ни тогда, ни сейчас я не считал и не считаю, что беды и
проблемы русских возникают по вине евреев или кавказцев.
Пожив пятнадцать лет в Украине, всю дорогую мне юность и
молодость, навсегда сохранил благодарность за всё, что дала
мне эта нация и культура. Так случилось, что я не только получил здесь образование, став кандидатом наук, но познал и дружеское отношение к своей скромной персоне таких замечательных деятелей и личностей, как Максим Фаддевич
Рыльский, Наталия Михайловна Ужвий, многие и многолетние друзья из театра И. Франко и другие. Знаю и высоко ценю
украинскую культуру и искусство, которые не забыл за десятилетия своей московской жизни. Оставаясь при этом «насквозь
и глубже» русским человеком. Почему хочу подчеркнуть именно это обстоятельство?
Для меня самобытность и уникальность русской культуры
во многом обусловлены тем, что она рождалась и формировалась на перекрестии и взаимодействии Востока и Запада. Россия, будучи евразийской по рождению, впитала в себя европейские ценности и все лучшее в культурах «малоязычных» народов,
которых она, Россия, открывала миру, чего нельзя забывать ни
на минуту. Потому-то, русская культура, будучи национальной
культурой, является интернациональной по своей сути и духу.
Её бережное отношение к ценностям и традициям культуры населяющих народов – братьев глупо и бездарно считать выражением «провинциальности» и «отсталости», как считают постмодернисты. Это очевидно и ярко проявилось в советский период,
сохранив традиции и культуру украинцев, белорусов, среднеазиатских народов, а также татар, бурятов, башкир и десятки других народностей вместе с их исконной землей. Та же любимая
мной Украина выросла и обрела границы, которые никогда
раньше не имела, включая Крым с Севастополем, никогда в реальности и на карте, ни исторически не значившиеся (странный
«подарок» Хрущева в 1954 году, как я уже выше сказал, многих
удивил, так как украинским этот край никогда не был).
Интернационализм как идея и состояние сознания представляет собой более высокое и сложное явление, чем индиви-
330
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]