Хочу – Могу – Должен. Опыт общественной автобиографии личности

Александр Иванович Герцен, безусловно, революционер по духу и своим гражданским устремлениям, которому всегда и во всем, скажу словами поэта, хотелось дойти до самой сути: в работе, в поисках пути, в сердечной смуте. Его разбудили де­кабристы, заменив «ребяческий сон души» болью за Россию и её будущее, и вместе с Николаем Огаревым, они, будучи юно­шами, поклялись на Воробьевых горах посвятить свою жизнь торжеству истины, правды и справедливости. И что очень важ­но сразу отметить: остались верными клятве не только в по­мыслах и порывах, но и в делах и поступках. В двадцать два года Герцен был уже арестован, шесть лет провел в ссылке, за­тем покинул Россию, открыто порвав с либеральным большин­ством в созданном им же кружке. Восстал же он против цариз­ма и крепостнического строя, больше всего ценя свободу – в себе, в ближнем, в целом народе. Но его революционность не надо путать с бунтарством нигилиста – анархиста Михаила Ба­кунина, поначалу заразившего своей искренностью и страстно­стью, а затем испугавшего вспышками разнузданных дурных страстей. Как заметит Михаил Лифшиц в статье «Читая Герце­на», бакунинская страсть к разрушению столкнется с храни­тельной силой Герцена, и многие тогда осознают, что и револю­ционеру надо быть человеком культуры.

рушителем, не способным породить ничего, кроме насиль­ственного антагонизма. Герцен прямо и недвусмысленно заявлял, что он вообще не разделяет мнения о страсти разру­шения творчества, не приемлет ни французского «ножа гильо­тины», ни петровской «цивилизации кнута». Не принял Герцен за единоверца, «за своего», и Нечаева, предтечу будущих чер­носотенцев, увидевшего в революции лишь «народную распра­ву». Так что нечего нынешним радетелям «свободы» посред­ством эквилибристики цитатами, ссылками, догадками и предположениями приписывать Герцену мысли и формулы, явно ему чуждые. Скажем, бесцеремонно утверждать, будто бы смысл и красоту жизни великий просветитель видел в «нару­шении норм», в «кровавой мясницкой резне». Герцен, безус­ловно, сознавал трагическую природу и сущность любых революций как родов нового, где без крови и акушера не обой­дешься. Но был решительно против совета французского Кон­вента, считая, что глупо семимильными шагами ломиться из первого месяца беременности в девятый, руша без разбора всё, что попадется на пути. Одним насильем, «ломаньем» (его сло­во), тут вообще ничего не завоюешь и не создашь. Насилием можно лишь разрушить, расчистить место – не больше того. Социальные перевороты типа «петрограндизма» хороши при сооружении «каторжного равенства» или «коммунистической барщины», а действительно новые формы должны обнять, вме­стить в себя все элементы современной деятельности, все чело­веческие стремления: не душить одни стихии в пользу других, а уметь всё согласовать к общему благу. Даже само знание с по­ниманием тоже не возьмешь никаким наскоком, одной лишь творческой страстью.