Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Хочу – Могу – Должен. Опыт общественной автобиографии личности
.pdf
КОМСОМОЛЬСКАЯ ЮНОСТЬ МОЯ…
Летом 1947 года, получив аттестат зрелости, я поехал в
Киев, чтобы продолжить учебу, хотя толком будущую профессию еще не определил и не выбрал. Серебряная медаль, что в
итоге выпускных экзаменов я получил, позволили мне сдать
документы в театральный институт им. Карпенко – Карого, где
мою кандидатуру активно поддержала Наталия Михайловна
Ужвий (запомнив меня по выступлению на конкурсе в
1945 году). Однако моя актерская карьера не состоялась: девушка, с которой я тогда (со школы) «дружил», сказала, как
отрезала – «я или театр», документы пришлось забрать и с
опозданием добиваться, чтобы меня зачислили студентом русского отделения филологического факультета Киевского университета им. Т.Г. Шевченко (как удалось этого добиться – тема
отдельная). Можно сказать, так драматически закончилось для
меня детство и отрочество, началась юность – первая ступень
уже взрослой жизни. Понял это я потом, спустя годы, осмысливая свое прошлое с помощью сына, читая его книгу «Возрасты
жизни» (1988 г.). Оказывается, если отрочество является концом детства, то юность есть начало молодости как таковой,
включая в себя такие важные события и перемены, как окончание школы, начало трудовой деятельности, служба в армии,
для кого-то и ранний брак. Понятно, одни в юные годы быстро
взрослеют, умнеют и мужают, другие, напротив, заболевают
юношеским максимализмом, и, видимо, неизбежны ошибки,
просчеты, влекущие за собой кризисы и психические срывы.
Вхождение в эту необычную для меня пору и состояние самостоятельной жизни в целом прошло удачно. Сыграла свою
роль неприхотливость моих бытовых запросов, но прежде всего помогли внимание и забота друзей – Володи Зинича и Светланы Шипуновой, пригревших и согревших меня в своей квар-
51
тире на Банковой улице столицы (на одной из тех улиц, где уже
в эти дни происходили трагичные «майдановские» события в
Киеве). Жили люди тогда «в тесноте, но не в обиде»: началась
послевоенная страда, и помогала сама привычка преодолевать
«временные трудности», плюс непривередливость самих желаний, что сближало, а не отталкивало людей друг от друга. Все
мы, каждый по-своему, прошли путь и школу ежедневного «недоедания», скудости и тягот бытовых неудобств, когда обычная молдавская «мамалыга», кукурузная каша, сваренная на
керосинке в комнате студенческого общежития, воспринималась как «благодать», а купленные сто граммов подсолнечной
«халвы» в день стипендии воспринимались просто верхом
пиршества и наслаждения. Родители, любимые мною отец и
мать, помогали, чем могли: имея четырех детей, несмотря на
скромную отцовскую зарплату инженера, аккуратно ежемесячно присылали деньги, сумму чуть большую, чем стипендия. Замечу, сам уклад жизни был простым и жестким, но – справедли-
вым. На пятом курсе, когда я женился на той самой девушке, с
которой дружил в школе, и не испросил, как принято, разрешение у родителей (знал заранее, что они будут «против»), Иван
Максимович, отец, не коря и не ругая, написал в письме, что
считает теперь меня вполне взрослым и, стало быть, самостоятельным, способным содержать семью. Не спорили, кто прав –
кто виноват, и с главным тезисом, или претензией, отца я был
согласен. С этого момента, будучи студентом, потом аспирантом, я начал зарабатывать деньги сам, читая лекции и давая
консультации. Впрочем, значимую помощь оказывали родители жены (оба они были директорами школ в Николаеве, и дочь
была единственным ребенком), особенно после рождения
сына, Саши, в 1953 году, и это, конечно, нас выручало. Но при
этом, во всем остальном, что за пределами быта, жизнь была
настолько интересной, насыщенной всякого рода событиями,
что сугубо личные и бытовые нужды, сложности отступали на
второй и третий план.
Попробую объяснить, на чем держался тогда мой юношеский энтузиазм, и почему даже теперь, несмотря на испытание
старостью, нет-нет, вспоминаю юность с удовольствием и благодарным чувством. Начну с предисловия моей юности – с отроческого периода в Николаеве, куда мы всем семейством переехали – еще шла война – на постоянное местожительство.
С Баку сравнивать Николаев, конечно, не надо, но город нам
52
понравился – с его широко разлитыми берегами Южного Буга,
стройными улицами и переулками, южным говором и пролетарским духом населения, основу которого составляли рабочие
и инженеры двух судостроительных гигантов, создававших корабли морского и океанского класса и масштаба.
Жили в хорошем районе, с видом на реку, на улице Никольской, 6 (тогда имени Розы Люксембург), в небольшой
двухкомнатной квартире, 3-й этаж. Совсем недалеко от школы
№ 39, тогда «мужской», которую закончил в 1947 году. Учился
прилежно, на пятерки и четверки, и очень любил уроки по литературе, которые вела Лидия Николаевна (фамилию, простите, забыл) – невысокая, худенькая женщина, поразившая нас
всех в классе своей любовью и знанием предмета, умением просто передать таинство и душевность словесного творчества.
Может быть, потому и выбрал я, еще не зная, кем хочу быть и
буду, филологию в качестве будущей профессии, ни с кем по
этому поводу не советуясь ни дома, ни в школе. Случай с сочинением на выпускных экзаменах, который я привел-рассказал в предыдущей главе, на симпатии к литературе никак не
отразился, как, кстати, не изменил и моего доброго отношения
к школе. Понравился мне и николаевский яхт-клуб, где я
научился стильному плаванию, так что дважды, в 1945 и
1946 годах – в Днепропетровске и Львове, стал призером на
двух юношеских дистанциях – на 100 м «баттерфляй» и 200 м
«брас-спина» (была такая стилевая дистанция). Если к сказанному добавить мое увлечение художественным чтением, успех
на республиканской олимпиаде в Киеве (в феврале 1945 года),
то своим отрочеством я доволен и мог бы даже похвастать. Но
тогда я этим малопочтенным свойством еще не был тронут, да
и сосущее чувство голода заметно охлаждало пыл и радость от
любых творческих удач и побед…
Вступление в пору юности произошло внешне незаметно,
поставив меня, «маменького сынка», перед массой непредвиденных обстоятельств и проблем, с которыми до сих пор иметь
дело не приходилось. Скажем, пришлось добиваться приема у
ректора университета, карауля его на выходе из квартиры; неоднократно добивался приема и доказывал членам приемной
комиссии свое право на зачисление в штат студентов, не имея
никаких «связей» и опираясь лишь на сочувствие и поддержку
друзей. Но, странное дело, в «недемократичной» советской системе, ныне обличаемой и третируемой кем угодно и по любо-
53
му поводу, тогда достучаться до правды и сердца власть держащих было несравнимо легче и проще, чем при нынешней
«якобы демократии». Мое упорство в доказательстве своей
правоты было вознаграждено зачислением на первый курс филологического факультета (русское отделение), правда, не Киевского, а Одесского университета имени И.И. Мечникова,
куда и были направлены соответствующие документы. Это
произошло без «блата», свершилось моими усилиями и нервами, без участия родителей, которые узнали об этом «постфактум». Так началась моя самостоятельная жизнь, и довольными
были все: родители тем, что я у них рядом, «под боком», а я тем,
что живу и учусь в Одессе, которая мне сразу и на всю жизнь
понравилась, и рядом, на «украинском отделении» того же факультета, училась девушка, с которой я «дружил».
Тут сразу надо сказать о главном событии, которое произошло со мной и для меня в Одесском университете, на первом
курсе. Филологию я выбрал скорее наугад, следуя и доверяя
влечению ума и сердца, как полагается и происходит это у многих при выборе любимого занятия, тем более жизненного пути.
Наверное, выбор был подсказан моим увлечением литературой, о чем говорил выше. Настоящее просветление произошло
на первых лекциях по философии, которые читал доцент Коган
Самуил Яковлевич, и я узнал, понятно, в марксистской интерпретации, что существует наука, общественная дисциплина,
издавна пытающаяся объяснить мир, и почему он устроен так,
а не иначе, по каким законам этот мир развивается и как в нем
живется человеку. Наука, известная с древнегреческих времен,
а в нашей стране она заведует идеологией общества и называется «марксизм-ленинизм». Его важнейшей составной частью
является философия, предметом которой являются вопросы и
проблемы, которые когда-то, уже ближе к нашим временам, яснее и короче других мыслителей сформулировал Кант: что я
могу знать? что я должен делать? на что я смею надеяться? и
что есть человек? И хотя многие отрасли знания конкретно и
по-своему тоже отвечают на эти вопросы, внося на каждом
историческом этапе свои уточнения и открытия, человек нуждается и в таком «сверхопытном знании», какое издревле вырабатывает философское мышление, конкурируя с религиозной верой. Первые лекции по философии, услышанные в
университете, были очень «идеологичными», марксистскими
не только по духу, но и фразеологии, чем, кстати, прославилась
54
знаменитая «четвертая глава» Краткого курса истории ВКП
(б) (1938 г.). Мой интерес и увлечение философией выразились в том, что со второго курса я активно участвовал в работе
факультетского кружка по философии (был даже его старостой), что расширяло мой кругозор в знакомстве и освоении
философской литературой (храню как память конспекты подготовки к семинарам).
(Недавно вспомнил далекие юношеские годы: в феврале
2013 года на общем собрании института мне вручили серебряную медаль за вклад в развитие философии, и я, выражая признательность за внимание и признание моих скромных заслуг,
сказал, что эти почти полвека активного сотрудничества с институтом начались еще в памятные 60-е годы, когда в создаваемых мною коллективных сборниках участвовали Арсений Гулыга, Эвальд Ильенков, Эрик Соловьев и другие («Культура
чувств», «Наука и нравственность», «Искусство нравственное
и безнравственное»). Тогда-то мой интерес к философии и обрел духовно-практический характер и форму подтверждения.)
Мое увлечение философией, без ущерба для других учебных предметов, проявилось, в частности, в интересе и разработке проблем эстетики, например природы средств образного,
художественного освоения действительности (правда, первая
моя научная статья «О природе художественных взглядов» появилась в 1956 году в научном сборнике Одесского педагогического института им. К.Д. Ушинского). Так получилось, что
именно эстетические проблемы искусства – сначала литература, потом театр и музыка, а вскоре и кинематограф – стали
предметом моих первых научных изысканий. Происходило это
без «натуги» и постороннего влияния, вполне органично соединяя мой интерес к названным видам искусства с разработкой
теоретических вопросов и проблем, вплоть до темы кандидатской диссертации – «Проблема типического в эстетике реализма» (1955). И я благодарен тем людям, которые в этот «эстетический период» моего философского развития оказали мне
щедрую поддержку и помощь (их я обязательно дальше вспомню и назову). А сейчас вернусь к первым годам моего пребывания в Одессе, знакомства с удивительно живым городом и атмосферой, царившей в его культурной жизни, и в первую
очередь, конечно, с университетом и родным мне филологическим факультетом. Одесса вполне заслуживает славы города,
щедрого на самые неожиданные события и встречи.
55
Мне повезло, что моя юность прошла в городе, который любовно называли Одесса-мама, в университете, ставшем поистине «альма-матер» моей молодости. Начать хотя бы с того, что
студентом я имел возможность посещать знаменитый зал филармонии на очень красивой Пушкинской улице, имел возможность видеть, слушать и наслаждаться искусством таких известных в стране музыкантов, певцов, чтецов, дирижеров, как Эмиль
Гилельс, Давид Ойстрах, Натан Рахлин, Дмитрий Журавлев,
Клавдия Шульженко, солистов хора Пятницкого и ансамбля
песни и пляски Советской Армии, многих других мастеров искусства 50-х годов, часто посещавших этот красивый зал удивительной архитектуры и акустики. Во дворе знаменитого здания
(бывшей биржи) находился Дом актера, с небольшим залом, где
регулярно встречались актеры одесских театров – оперного,
русской драмы им. Иванова, украинского – имени Жовтневой
революции, и, конечно, оперетты, в те годы пользовавшейся небывалым успехом. Встречи актеров друг с другом и с общественностью происходили не от случая к случаю, а регулярно, продуманно и интересно, и всё благодаря усилиям и великолепному
вкусу одной замечательной женщины, педагога художественного чтения – Зинаиды Григорьевны Дьяконовой. Именно ей, что
особо отмечу, обязан я освоением навыков общей культуры и
специфики сценического искусства, восприятия спектакля как
особого вида зрелища. Вспоминаю знаменитые вечера-встречи
под условным названием «картошка»: актёры, режиссёры и их
гости собирались маленькими компаниями за столом, на котором для четырех человек стояла бутылка водки, «московской»
или «столичной», отварная картошка, селедочка и огурцы с капустой, и в непринужденной вольной беседе обсуждали любые
новости и темы. Демократизм этой формы общения состоял уже
в том, что четверо собеседников «складывались» по рублю (что
посильно было каждому), и если кому-то захотелось «деликатесов», их можно было «подкупить» в буфете, что располагался
рядом. Такая «самодельная» форма встречи и общения очень
прижилась и нравилась актерской «братии» – она укладывалась
в скудные зарплаты, снимая демократичностью обстановки любое стеснение, «зажатость». Кстати, именно на одной из таких
«встреч-картошек» я и встретил свою жену и судьбу – Киру Канаеву (о чем расскажу чуть позже).
Как формировался и в чем он выражался, мой юношеский
максимализм? А это был именно максимализм во всех его ос-
56
новных чертах и проявлениях. Конечно же, хотел и мечтал
стать настоящим ученым – специалистом сначала в области
филологии, особенно в сфере словесного творчества; хотелось
заслужить право читать лекции для студентов, как два или три
раза видел это еще в Николаеве, в аудиториях кораблестроительного института, куда нас, школьников, приглашали на
встречи со студентами; и совсем-совсем хотелось мне, сыну рабочего-плотника, как помечал в автобиографии, когда-нибудь
стать интеллигентом, что казались мне людьми совсем другой
породы и культуры. В общем и целом, размечтался я тогда не
на шутку, вполне всерьез, и дело осталось за малым – всё это
осуществить, реализовать, для чего и надо было попасть, а затем пройти школу университета.
Признаюсь, мне не по душе был принцип жить как живет-
ся, как иногда говорят, но и жить как хочется тоже казалось
чем-то заоблачным. Утешал себя мыслью, что я человек упрямый, своего добиваюсь, да и жизнь вся впереди, так что поживем–увидим, как будет она складываться. Довольно скоро понял, что в этих своих представлениях был идеалистом и
романтиком, и со временем в каких-то важных вещах и темах
повзрослел, думаю, и поумнел. Так, во всяком случае, мне казалось. Например, в своем отношении к этому «сладкому слову –
свобода», как стало популярно и модно говорить. Немного подумав, я в свои юные годы сообразил и понял, что свобода
неотделима от ответственности человека – за своё поведение,
все хотения и вольности. То есть она изначально ограничена со
всех сторон обязанностями и обязательствами. Перед теми же
родителями, друзьями или коллективом, где учишься или работаешь. Сложное и ответственное это слово, «свобода», без него
ты – не человек, а с ним «хлопот не оберешься». Прошли многие десятилетия, чего только я ни повидал, ни испытал, но это
юношеское восприятие «свободы» сохранилось у меня до сих
пор (обретя, конечно, научную форму). Я и сейчас так мыслю,
прожив целую, «огромную» жизнь, что свобода моя ограничена
массой всевозможных обязательств, предписаний и запретов, и
многие из них неудобны, стеснительны, неприятны, а пренебречь ими или вовсе проигнорировать не позволяют совесть,
чувство долга, просто приличие. Юношей я был всецело за свободу личности, но не знал, как её реализовать в рамках модного
тогда ленинского тезиса: жить в обществе и быть свободным от
общества – нельзя. Одну из глав своей последней книжки так и
57
озаглавил «Миф о свободе», где, кстати, настаиваю на том, что
во всех наиболее важных случаях, затрагивавших мои честь и
личное достоинство, в своих реакциях я был всегда свободен.
Сознаю и понимаю, что ссылка на «свободу» никак не связана со вставшим перед юношей сакраментальным вопросом
как жить и что делать, когда ежедневно приходится решать
совершенно конкретные проблемы житейского характера.
Я впервые оказался без надежного тыла, каким были для меня
родной дом и родители. Всё надо было решать и делать самому,
и 300 рублей, что мне присылали – прибавляли родители ежемесячно к 200 рублям стипендии, безусловно, были помощью,
но остальные вопросы и запросы пришлось разрешать самому.
Вот тут и сработал мой характер: без чьих-либо нотаций и советов я однажды (достаточно скоро) осознал и решил, что опорой для себя буду Я сам, собственным умом и усилиями стану
обустраивать быт и жизнь, строить её на свой лад и вкус. Могу
признаться, ничего не присочиняя и не преувеличивая, что я
достаточно быстро повзрослел, наверное, даже поумнел, хотя не
мне, конечно, об этом судить. Без самодовольства и хвастовства говорю, что за годы студенческой жизни я ни разу (!) не
обратился за помощью к родителям, решал всевозможные житейские вопросы и проблемы самостоятельно (тот же вопрос о
женитьбе, о чем шла речь в предыдущей главе). Все студенческие годы проходил в перешитых мамой на меня отцовом кителе и брюках-«галифе», не имел выходного костюма до самой
аспирантуры. Скромен был и в еде: не знал других мест, кроме
обычной столовой на углу Карла Маркса и Дерибасовской; не
знал «злачных» мест, дорогих и модных закусочных и ресторанов, и знаменитый подвал «Мишки-япончика», что находился
в 300-х метрах от моего студенческого общежития, впервые
посетил лишь по получении диплома об окончании университета. И хотя обрёл за эти годы проблемы с желудком, перегрузив его кислой капустой, обделенным и несчастным себя не
чувствовал, и дальше расскажу, как и чем был вознагражден за
свою юношескую скромность уже в сытые взрослые годы.
Еще одним открытием моего юношеского жития-бытия
стала вычитанная в «Немецкой идеологии» Маркса и Энгельса
мысль – обстоятельства в такой же мере творят людей, в ка-
кой люди творят обстоятельства. В правоте и точности этой
сентенции я убедился на примере собственной жизни и общения с людьми, которые меня тогда окружали и повлияли на
58
формирование моего образа жизни. Странная штука–жизнь: в
Одессе я оказался случайно, в результате стечения обстоятельств, сам никого и ничего не выбирая, и при этом люди, которые меня там окружили, почти все, за редчайшим исключением, оказались не только симпатичными и дружелюбными, но
и крайне близкими мне по духу. Забегая вперёд, скажу, что человек я «везучий», особенно на встречи и знакомство с хорошими и интересными людьми – учеными, врачами, актёрами,
спортсменами и т.д. Одесса стала первым городом и местом, где
я эту «везучесть» познал и прочувствовал. Не смогу назвать и
сказать памятное слово обо всех, с кем я в этом удивительном
городе встретился и подружился (просто для этого надо писать
отдельную книгу), но тех, кому я обязан теплом соучастия в
моих делах и переживаниях, все-таки попытаюсь назвать.
Я уже назвал Зинаиду Григорьевну Дьяконову, сыгравшую
особую роль в приобщении меня к очень специфичной одесской культуре вообще, к театральной – в частности и в особенности. Эта красивая женщина, строгая и с виду, и в словесном
общении, судя по всему, прожила непростую жизнь (включая
оккупацию Одессы немцами и румынами), но никогда (ни
разу!) на моих глазах не позволившая себе кого-либо обругать
и обидеть. Когда через 10–15 лет, будучи уже в Москве, задумаю и стану создавать книгу-сборник «Эстетика поведения», я
часто мысленно буду вспоминать и опираться на образ и стиль
общения с людьми именно Зинаиды Григорьевны.
Моим «закадычным другом» станет Саша Чернявский, молодой режиссер русского театра им. Иванова, до самой кончины своей (скоропостижной), будет поверенным всех моих сокровенных чувств и мыслей. Вспоминаю его, храню письма,
присланные в Москву, когда он, уже больной, но скрывавший
свою серьезную болезнь, незадолго до смерти (в Киеве, на операционном столе) взялся «пылесосить» нашу квартиру, и мы с
ним вели бесконечные разговоры-споры об одесских и московских театрах и спектаклях. Отношения у нас с ним сложились
«мужские», мы привыкли говорить откровенно, делясь мнениями и сомнениями, которыми обмениваются лишь друзья.
Вроде того письма, что я получил от Саши в ответ на мое, где
журил его за инертное отношение к собственной судьбе: из театра ушел, в киностудии не прижился. И получил от него такой
ответ: «Иди ты в….! Очень уж ты правильный парень. Ты всегда
был правильным, во всем – даже в грехопадениях и срывах. Ты
59
«осознавал», что делаешь не то. Сейчас ты делаешь то. И твои
муки – твое счастье. Твой сын будет гордиться тобой. Твоя
Кира дышит тобой. Твои студенты смотрят тебе в рот. Тебя в
Одессе помнят как Двоенкова (был такой центр нападения в
«Черноморце»). Всё так, но ведь это и есть – сегодня, сейчас,
сию минуту. Потому-то у тебя и есть будущее, что есть адская
работа сегодня. Я тоже хочу адской работы. Я не лентяй, а безработный. Понял ли ты это?.. Мне не хватает силы оторваться
от привычной бездеятельности и свистопляски. Потом – я
один. Так получилось. Никто не виноват. Я хочу выиграть
«Москвич» в лотерею. Хочу полюбить хорошую девчонку,
хочу чтоб она родила мне сына – сегодня, сейчас… Я бы мог
тебе не писать всего этого, потому что приеду в Москву раньше
письма – но лучше уж выложить это вот так, в упор – без реплик. Тебе не нравится «иждивенец от общества – А. Чернявский»? И мне он не нравится. Самокритика на словах? Правильно. Значит, осталось приступить к делу, как сказал бы в
этом случае Гриша Поженян». Сашу Чернявского я очень любил, и такого, как он, друга мужского рода у меня уже не было…
Но была и есть, слава богу, Ирина Матковская, с которой
из всех сокурсников далекой юношеской поры сохранилась достаточно регулярная и прочная связь. Она до сих пор, уже более полувека, работает в Одесском университете, читает лекционный курс истории философии для филологов и историков
(отдельно), а также спецкурс магистрам-филологам «Философские проблемы современного гуманитарного знания». Ведет активную научно-аналитическую работу, публикуя свои
работы в украинских и российских научных сборниках и журналах. Благодаря Ирине Яковлевне все эти годы я получал информацию о наиболее значимых тамошних событиях. Именно
она взяла на себя непростую миссию организовать в сентябре
2007 года встречу российских и украинских философов на родном для меня филологическом факультете по случаю 60-летия
моего «студенческого юбилея». Я получил драгоценную для
меня возможность публично выразить свою благодарность
родному Университету и преподавателям, которых помню и
чту всех по фамилии, имени и отчеству, равно как и многих
«соплеменников», учившихся вместе со мною.
Не будет преувеличением сказать, что в своем духовном
становлении и развитии во многом я обязан семейству Барской – Шайкевича, жены и мужа, преподавателей зарубежной
60
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]