Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Хочу – Могу – Должен. Опыт общественной автобиографии личности
.pdf
такая «волна» накатит и охладит пыл и ретивость «реформаторов», для которых Россия всего лишь пространство для очередного социального эксперимента. На это надеялся и я, создавая
со своими единоверцами труд-пожелание «О стратегии российского развития» (2003), тогда еще не потеряв веру в разум и
созидательные силы россиян… Но об этом чуть дальше, ближе
к финалу воспоминаний.
Статью «перестроечную» я выделил среди многих других
писаний на эту тему потому, что после неё всерьез стал обдумывать и заниматься темой-проблемой сознания, припав к ней
на долгие годы. Произошло это накануне моего 50-летия, которое подпортил случившийся невзначай инфаркт, и я в самый
разгар раздумий над этой темой, с января по май 1978 года пролежал на койках в больницах и дома (кстати, в моей биографии
единственный случай столь долгого «хворания»), что, конечно,
мешало полностью отдаться новому увлечению. Но, видимо,
так устроен человек, что, даже попав в такую ситуацию, он не
может отключиться полностью от мыслей и идей, которыми он
был захвачен, будучи здоровым. Более того, я почувствовал
себя свободнее и помимо забот о здоровье мог полностью сосредоточиться на заинтересовавшей меня теме и идее. Лёжа в
знаменитой клинике для «сердечников» на Бакулевской, куда
меня перевели-«перевезли» из «Склифосовского», где, кстати,
с ходу претерпел, без анестезии, почти часовую процедуру коронарографического исследования моего инфаркта (чтобы отвлечь меня от боли, врач попросил рассказать «что-нибудь
философское», и я почему-то вспомнил знаменитую «трехчленку» Гегеля, популярно изложив идею «тезиса-антитезисасинтеза»). А теперь здесь, на Бакулевской, попал под надзор
замечательного врача-кардиолога Гдаля Григорьевича Гельштейна… Лежал, смотрел вверх в потолок, впервые задумавшись о превратностях суетной жизни и неожиданностях, которые нас, «смертных», поджидают, но вскоре, благодаря
ежедневному вниманию и заботе жены, Киры вернулся к думам о том, чем займусь, когда выкарабкаюсь из «лежачего состояния». Зарядил меня тогда долей оптимизма покидавший
клинику после такой же хвори Микаэл Таривердиев, с которым
были давно знакомы, много раз встречаясь летом в Ялте в отпускное время (потом, спустя годы, и в «Актёре», в Сочи, где в
августе-сентябре любимый композитор любил кататься на
морских лыжах). А пока, вот, сменил его в палате инфарктни-
161
ков, где, несмотря на довольно жалкое состояние, продолжал
думать о такой высокой материи, как общественное сознание,
интересуясь им в контексте другой, не менее интересной темы
и идеи – духовного производства.
Меня с самого начала нисколько не смущало соединение
таких разнородных понятий, как «дух» и «производство», в отличие от некоторых коллег, скептически, «пожимая плечами»,
оценивших мое новое увлечение. Немало скептичного я услышал тогда и позднее, всё больше о том, что эти ипостаси «вместе как-то не смотрятся». А я в ответ: так ведь и дух человеческий тоже достаточно «заземлен», нуждаясь для самовыражения
в разного рода материальных знаках, деталях и инструментах,
вроде гусиного пера и чернил, скрипки или телескопа. Если
знать и помнить, что моцартовскую музыку и пушкинский
стих сочиняли живые люди, наделенные талантом и отнюдь не
«ангелы во плоти», то термин и само словосочетание «духовное производство» никого стеснять и удивлять тоже не должны. Как и всё возвышенное, бестелесное и прозрачное в том же
искусстве и поэзии выглядит вполне живым, телесным и ощутимым, как будто созданным нашим голосом, чувством и разумом. Строго говоря, творят, изменяют и преобразуют мир не
чувства и сознание, а живой и конкретный человек, обладающий чувствами, сознанием и желанием что-то создать, сотворить, причем вместе с кем-то. Это важно знать, напоминать самому себе и разъяснять другим, чтобы не фетишизировали и
духовное начало, а ценили и восторгались людскими созданиями в их реальной значимости и ценности. Ведь всё духовное
имеет не только первый, но и второй планы. Как остроумно заметил и отметил Михаил Лифшиц: бытие находится как бы за
спиной у каждого общественного индивида, внушая ему автоматически те или иные идеи, вкусы и намерения. Значит, сознание является продуктом бытия, его явлением и процессом.
И в то же время мы имеем дело с бытием, лежащим не за спиной у субъекта, а перед ним самим. Проще говоря, сознание
само является продуктом и творением определенных условий
жизни и деятельности человека, каковыми оно само обусловлено и ограничено и одновременно безусловно, в принципе ничем не ограничено. Так вступает в свои права и проявляет себя
общественная природа самого сознания, которое, как заметит
Гегель, «есть, с одной стороны, осознание предмета, а с другой
стороны, осознание самого себя: сознание того, что для него
162
есть истинное, и сознание своего знания об этом». В марксистском понимании сути и смысла духовного производства вот
эта диалектика объективного и субъективного, начал личностного и надличностного сознания учтена и строго соблюдается.
Отметим также и такое немаловажное обстоятельство, что
понятие производство используется Марксом и Энгельсом в
широком значении – как способа (основы) жизнедеятельности
человека в целом, некого или особого «общечеловеческого процесса», «производства людьми своей общественной жизни».
Либо как определения некой «особой отрасли» или «совокупности различных отраслей», как то: материальной, духовной,
экономической, научной, художественной деятельности. Короче, понятие «общественное производство» выступает синонимом общественной жизни как таковой. «Религия, семья, государство, право, мораль, наука, искусство и т.д. суть лишь особые
виды производства и подчиняются его всеобщему закону».
А ядром и важнейшими сторонами этого общественного производства является материальное производство и производ-
ство сознания. Если кому-то это не нравится, термин «производство» кажется грубоватым и потому неприемлемым для
обозначения всего духовного, без него можно и обойтись, но желательно – без потери весьма важного для его определения живительного, творческого, «производящего» начала.
Говорю об этом потому, что были тогда, есть и сейчас скептики, которые в принципе сомневаются в необходимости разработки и использования самого понятия «духовное производство» в социально-философском анализе. Но я много раз
убеждался в том, что попытки понять особенности и секреты
деятельности сфер знания и сознания в целом или их отдельных форм и подразделений (морали, искусства, религии и т.д.)
неизменно терпят крах, когда пытаются их понять, оставаясь в
рамках и пределах сугубо видового толкования той или иной
формы деятельности и творчества. И еще: в тех случаях, когда,
напротив, пытаются что-то осознать и до конца понять одним
лишь знанием, не вникая в его истоки; или когда мораль начиняют религией и примерами из искусства, а политику намертво связывают с идеологией, пренебрегая живыми интересами
людей, логикой и смыслом их поступков и действий.
Поэтому всегда важно попытаться проникнуть вглубь сознания, понять, почему оно такое, а не другое, и на чем держатся выводы и советы духа. Ведь сознание – это разум плюс дело,
163
а не разум сам по себе. Когда где-то людям кажется, что они всё
«знают» и «понимают», а дело у них не движется, стало быть,
оно расходится со «словом», и вряд ли тогда можно считать,
что с сознанием у них «всё в порядке». Сознание возникает и
проявляет себя одновременно как форма знания и форма общественной деятельности. Когда социальная связь людей не
прозрачна и им самим не ясна, это означает, что она не вполне
сознательна, и этим своим недостатком отрицательно скажется
на человеке, на плодах и результатах его жизнедеятельности.
В советско-российской философии термин и идея духовного производства прижились сравнительно недавно. Философы
узнали об этом феномене из статьи Б. Шенкмана «Духовное
производство и его своеобразие» («Вопросы философии», 1966,
№ 12), отрывка из его книги «К вопросу о закономерностях социализма и коммунизма». Обстоятельный анализ понятия и его
содержания был дан в коллективном труде «Коммунизм и культура» (М., 1966), а затем и в книге «Социалистическое общество» (М., 1975) нашего отдела исторического материализма
(под моей редакцией). Могу назвать авторов статей и книг, посвященных этой проблеме: А. Ахиезера, Б. Белозерцева, К. Кантора, В. Келле, Л. Когана, В. Межуева, Н. Мотрошилову, Е. Режабека, Г. Старка, а также моих коллег-членов авторского
коллектива монографии «Духовное производство», изданной
«Наукой» в 1981 году: Н. Козлову, В. Межуева, Л. Новикову,
И. Сиземскую (под моей редакцией). Наша книга появилась в
момент повышенного интереса философской общественности к
теме и проблеме духовной деятельности, значит, и сознания.
Что я и отметил во введении, особо выделив как предмет исследования взаимоотношения общественного бытия и общественного сознания, статус и содержание духовной деятельности,
которую в те времена часто сводили к проблемам идеологии и
политико-воспитательным вопросам. Естественно, в условиях
нарастающего и уже ощутимого экономического застоя подверг
критике недооценку и ущемление роли общественного производства, относительно которого предупреждал еще Маркс, отмечая обилие «пошлости и бессодержательных фраз» вместо
серьезного и предметного анализа состояния и роли последнего
в развитии духовной сферы общества.
Появление нашей монографии было замечено и отмечено
рядом положительных отзывов. Заметили скромность нашего
замысла – никакой претензии на создание общей теории ду-
164
ховного производства, наше желание понять и определить
смысл, функцию и роль в истории духовной деятельности и
мыслительной культуры в развитии человеческой цивилизации и личности. В этих общих исторических рамках хотелось
основательнее вникнуть в природу и возможности общественного сознания при социализме. Довольно рано я стал с сомнением относиться к распространенному в те времена мнению и
тезису об отставании сознания от бытия, пытаясь объяснить
появление разного рода негативных, чуждых социалистическому образу жизни явлений и тенденций. Всё реже стал пользоваться ссылкой на «пережитки капитализма», и не потому,
что таковых не было, а фиксируя явное нежелание тех, кто на
них ссылался, вникнуть в корни и причины их появления в реальной действительности.
Работая над текстом книги, я, в частности, исходил из простой мысли, что в сознании любой эпохи помимо настоящего
содержится и опыт прошлого, и проступает (сначала, может
быть, и смутно) предвидение будущего. Главное в том, что и
«прошлое», и «будущее» были так или иначе связаны с настоящим, реальным бытием. Мне нравилось определение идеала у
Герцена: идеал той или иной эпохи – «она сама, очищенная от
случайности, преображенное созерцание настоящего»; «чем
всеобъемлемее и полнее настоящее, тем всемирнее и истиннее
его идеал». Что верно, даже если это всего лишь грёзы мира о
себе, или явно ложные представления, так как и в этих случаях
именно реальная жизнь, взятая в её динамике и противоречивости, является источником фантастических или отсталых
воззрений и представлений. В подтверждение этой мысли сослался на Ленина, его знаменитое определение творчества
Льва Толстого как зеркала русской революции, хотя оно прямого отношения к революции не имело. Ведь бывает – это подметил М.А. Лифшиц – что несоответствие копии оригиналу
выступает даже её сильной стороной, передавая верные черты
реальности, а именно – её несоответствие самой себе. В случае
с «пережитками капитализма» при социализме дело обстоит
еще сложнее: ведь социализм «выходит из капитализма» и
«входит в коммунизм», представляя собой целый исторический период перехода общества из одного качества в другое.
Эту реальную диалектику становления новой исторической
реальности и отражает советское сознание – общественное и
индивидуальное, теоретическое и обыденное.
165
Тут снова придется вернуться к истокам возникновения
духовного производства, его социальному смыслу, назначению. Ибо с момента, когда произошло историческое (одновременно трагическое) «рассечение» человеческой деятельности
на материальную и духовную составные части, «половинки»,
разделяется и сам человек. С момента рассечения голова как
бы отрывается от рук, происходит перевертывание самой человеческой деятельности, и она начинает мнить, настаивать
на том, что именно она «голова всему», отставляя на задний
план «более скромные произведения работающей руки»
(Ф. Энгельс). Возникает общественное разделение труда, и не
только классовое – на имущих и неимущих, но и профессиональное, на тех, кто занят преимущественно физическим трудом, и привилегированную часть, управленцев и торговцев,
занятых наукой и искусством. Происходит своего рода перевертывание человеческой деятельности, порождающее чувство социального ущемления и обездоленности, которое именуется отчуждением. Различные способы и виды деятельности
разделяются и отделяются друг от друга, превращаются в
особые социальные институты – со своими особыми профессиями, ритуалами, традициями, языком. Как верно заметит
К. Маркс, если в религии над человеком станет господствовать продукт собственной головы, то в производстве – продукт его собственных рук. Само деление на материальный и
духовный труд проникнет в сферу духа, сознания и сделает
мышление особой профессией – ученых, профессионалов теоретического труда.
Утрата естественной целостности скажется на значимости
самих сфер деятельности: с этого момента «работающая рука»
обрекается преимущественно, а то и исключительно на деятельность исполнительскую, репродуктивную, а деятельность
«головы», то есть сознание, превращается в специальную отрасль, ветвь разделенного труда – в производство духовное
(теоретическое, идеологическое, художественное и т.д.). С этого момента, скажем словами «Манифеста Коммунистической
партии», общественное сознание веков, несмотря на все разнообразие и все различия, будет двигаться в определенных общих
формах, в формах сознания, которые когда-то исчезнут, но
лишь с окончательным исчезновением противоположности
классов. Угадано и сказано настолько точно, что и сегодня эта
сентенция звучит убедительно.
166
Соответственно, был определен и главный предмет духовного производства – это выработка новых идей и представлений, с момента их брожения и робкого проявления до
оформления в виде зрелых плодов мыслительной деятельности – формул и теорий, оказывающих мощное воздействие на
обыденное и массовое сознание. Понятно, возникновение и
развитие новой идеологии происходит в борьбе со старыми, изживающими себя представлениями и идеями. То и дело возникает ситуация спора, критического разбора, противостояния и
диалога, порой остроконфликтного характера. Борьба нового
со старым, как принято было в моей молодости говорить, уже в
форме идеологических схваток нередко принимала форму ду-
ховной революции, например появление и распространение того
же марксизма. При всех нынешних придирках и претензиях к
нему любой добросовестный мыслитель и идеолог признает,
что начиная с середины ХIХ и весь ХХ век мир жил и развивался под явным влиянием марксистских идей. Тем, кто ныне
«хоронит» марксизм, стоило бы поучиться у него дару и опыту
диалектического отрицания прошлого, умению обходить рифы-соблазны голого, «зряшного» отрицания. Важнейшим
творческим уроком марксизма тот же «непримиримый» Ленин
считал разумное и бережное отношение к идеям и завоеваниям
буржуазной цивилизации, которые та добыла и освоила за
многие столетия достаточно бурной истории.
Разумеется, хотелось бы избежать социологического схематизма в характеристике самого представления о сознании, да
и самого его образа, терявшего свойства и приметы особого
рода нервной (психической) деятельности, уникальность,
«особость» которой находится где-то за пределами самого мозга, проще говоря, человеческого тела. Ведь тут налицо загадочный парадокс: живет и мыслит именно «тело», человеческий
мозг, но как-то само по себе, и как тело определенного устройства оно сущности сознания, рождающего образы и понятия,
нисколько не объясняет. Тот очевидный факт, что мозг оказывается и является «вместилищем» информации и сознания, мы
до сих пор, при всех открытиях науки, не можем объяснить,
даже после подробного исследования содержимого церебральных «блок-схем». Так и остается непостижимой загадка, тайна
того, что еще две тысячи с лишним лет назад позволило Аристотелю сказать: душа – это способность вполне телесного человека видеть в природе то, чего в ней нет, но против чего она,
167
природа, однако, не возражает. Ничего не сочиняя, Феликс
Михайлов верно схватит и определит творческую сущность
сознания как выражение и проявление его идеальности, нема-
териальности. Но загадочности это не убавило и Эвальд Ильенков обозначит идеальное как особую, сверхприродную», объективную действительность, видимость определения. Скажем,
Михаил Лифшиц считал мозг человека зеркалом, отражающим
все его отношения с миром, причем таким «зеркалом мира»,
которое, подобно всякому телу или вещи, способно как соединять человека с природой и другими людьми, так и разъединять, запутывать их. Вот тут и сказывается сила и роль
общественного сознания, человеческого мозга, оснащенного
словом, жестом, письмом, чертежами и прочими своими
«инструментами».
В связи с этим позволю себе сказать несколько признательных слов в адрес Маркса, его заслуг в философском исследовании феномена сознания. Они не будут лишними, принимая во внимание нынешнее беспардонное охаивание и замалчивание заслуг действительно великого философа – материалиста и диалектика, как говорится, «милостью божией».
В нашей книге заслугу Карла Маркса и Фридриха Энгельса в
теоретической разработке темы сознания и духовного производства показал и раскрыл Вадим Межуев в первом же параграфе своей главы «Духовное производство: понятие, генезис,
структура». Заслугу марксизма в анализе этого феномена он
видит в том, что классики не только подтвердили реально существующее и эмпирически наблюдаемое различие между
материальной и духовной деятельностью, но и выявили существующую между ними связь, представив их самих как
необходимые звенья единой и целостной в своей основе системы производства. Это сделано посредством аналитического сопоставления марксистской позиции с подходом к данной проблеме Фейербаха и Гегеля.
В том, что без знания и учета философской классики нельзя разобраться и в проблемах современности, убеждает такой
конкретный, не имеющий прямого отношения к теме пример.
Он касается сферы нашей современной экономики, демонстрируя весьма странные кульбиты сознания тех, кто призван
их исследовать и толковать. Известный наш философ Владислав Иноземцев в серьезной статье раскрывает тайну нынешнего экономического роста нашей экономики, который на повер-
168
ку оказывается фиктивным. Выявила и подтвердила это
реальная, отнюдь не «показная» статистика. Как известно,
нефть в последние два десятилетия в России только дорожала,
и на этом росте её продажной цены держалось относительное
благополучие всей российской экономики. Что зафиксировала
официальная статистика. Ибо на самом деле происходил непрерывный откат в общем научно-технологическом развитии.
Если в западной экономике каждое новое поколение наиболее
ходовых товаров (ноутбуки, мобильная связь и бытовая техника) в разы дешевеют при повышении цен на нефть, то в россий-
ской, наоборот, сопровождается неизменным ростом цен на
товары и услуги (ЖКХ, транспорт, строительство и т.д.). Сознание российского обывателя никак не может угадать и понять логику и смысл этого парадоксального явления: стоит ценам на нефть перестать повышаться, как экономический рост
замирает, и мы вместо роста в эти два десятилетия практически
ничего не строим – ни железных и автомобильных дорог, ни
улучшаем инфраструктуру и не сокращаем свою зависимость
от импорта той же нефти или газа. Не касаясь здесь причин такого уродливого управления экономикой и обменом товаров и
услуг, фиксируешь несомненный факт прямой (хотя внешне и
скрытой) связи неэкономичной, по сути «распродажной», логики обращения власть предержащих с богатствами страны,
явно в корыстных, а не общенациональных интересах. Это пример вполне сознательного использования ради собственной
выгоды собственности всего общества, используя нефть и газ в
качестве «разменного товара».
Пять лет спустя, в 1986 году «Политиздат» издал сборник
«Общественное сознание и его формы», которую я рассматриваю как органическое продолжение и развитие идей «Духовного производства». Особое внимание в ней уделено раскрытию
социальной роли сознания в современную эпоху, и прежде
всего в формировании и воспитании человека. В этом плане
трудно переоценить роль всей системы конкретных форм сознания – науки, нравственности, религии, искусства, правосознания и др. Однажды возникнув, формы сознания образуют
некую общую систему, устанавливая внутри нее сложные и
весьма специфичные взаимоотношения, которые тоже, если
внимательно присмотреться, обусловлены характером самой
материальной и социальной деятельности индивидов. Скажем,
проблемы правосознания не понять без соотнесения их с ха-
169
рактером и развитием производственных отношений. Это
относится и к морально-этическим проблемам, каковые буквально напрямую обусловлены отношениями людей к собственности и их местоположением и ролью в системе управления и власти. Впрочем, существует и эффект «видимости
самостоятельности» форм сознания, отнюдь не беспочвенный,
когда над мышлением человека возникает и довлеет какая-то
общественная форма – религиозная, научная или художественная. Например, жупел того же «законопослушания» или
«классового чутья», которое для некоторых интеллектуалов
оказывается выше правды, истины и совести. Известно скептическое и даже враждебное отношение многих мыслителей и
общественных деятелей к идеологии и идеологам, считая их
представителями «ложного сознания», доктринёрами, творцами фальшивых демагогических лозунгов и словесных вывертов, спекулирующих на вере людей в высокие помыслы и идеи.
В середине 70-х годов, когда мы с коллегами вплотную занялись темой общественного сознания, оно понималось и трактовалось как сложное единство трех сфер – идеологии, науки и
общественной психологии. Периодически поднимался и обсуждался вопрос о составе и численности форм сознания, сначала их было пять (наука, философия, религия, искусство и
нравственность), а затем их стало семь, пополнившись политическим и правовым сознанием. Вскоре подверглась обсуждению претензия на самостоятельность еще и экономического
сознания, что объяснялось внушительным мировым ростом и
развитием сферы общественного производства. Несколько
упрощая этот исторический процесс, я отметил опасность сугубо механистического толкования сознания как «вместилища»
его конкретных форм, вроде сосудов, впадающих в некий «общий котел». В книге «Общественное сознание и его формы»
мы поставили под сомнение этот подход и версию состава сознания и смысла сознательности самого общественного процесса. На что обратили внимание еще классики марксизма, настаивая на том, что все конкретные формы сознания порождены
материальным жизненным процессом, и у них «нет собственной истории развития» (К. Маркс, Ф. Энгельс). В специальном
параграфе своей вступительной главы в книге я достаточно
подробно поясняю марксистскую позицию в данном вопросе,
которую разделяю и отстаиваю. Настаивая на том, что, однажды возникнув, формы сознания образуют некую общую систе-
170
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]