Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Хочу – Могу – Должен. Опыт общественной автобиографии личности
.pdf
заметившим: «Мы живем на востоке Европы – это верно, тем
не менее мы никогда не принадлежали Востоку… Мы просто
северный народ и по идеям, и по климату».
С момента распада СССР активно, даже настырно, в сознание оторопевших от крутых перемен граждан стала внедряться идея поиска и обретения русскими собственной идентичности, или «вхождения» России в мировую цивилизацию,
как бы прощаясь с идеей «особого пути». Имеется в виду не
только коммунизм, но и давняя имперская «идея-фикс» – богом избранной Великой России. Полемика продолжается и
сейчас, правда, без прежнего задора и размаха. Неприемлем и
ложен был в этих спорах прежде всего тезис о ненайденной,
еще не обретенной тогда Россией своей самости. Между тем
как Россия эту самую идентичность давно обрела, выносила, в
ней укоренилась и ощущает себя вполне органично. Вот уже
минимум пятьсот лет изо всех сил пытается её сберечь и сохранить, проявляя завидную стойкость и упорство в отстаивании привычного для себя образа мышления и своей, кого-то
очень раздражающей, ментальности. Тут дает о себе знать психология особого рода и свойства. Скажем, в XVI–XVII веках
еще не знали умонастроения, согласно которому якобы можно
перенять, усвоить приметы и черты западноевропейского образа мышления и при этом остаться русскими. Еще не разделились на патриотов — «славянофилов» и космополитов —
«западников» и еще не догадались о возможности променять
«эту страну» на жизнь «за бугром», сбежать на Запад, где жить
удобнее, «сподручнее». Тогда проблема «либо — либо» ставилась и решалась очень определенно. Что в свое время ловко
использовал Иосиф Сталин в трагические июльские дни
1941 года, обратившись к «братьям и сестрам», взывая возродить дух Александра Невского и Дмитрия Донского, Минина
и Пожарского, Суворова и Кутузова. Большевики были «западниками» по происхождению и умонастроению, и, когда
надо, ловко и бесцеремонно пользовались слабостями и особенностями российской ментальности, например излишней
доверчивостью и долготерпением русского народа. Можно сослаться и на объективные факты российской истории. Начиная с Петра Первого страна стала открыто ориентироваться на
западные страны, перенимая «западнизм» буквально во всём
— в политическом устройстве и военном деле, в переналадке
боярского быта и в облике нового града, столицы на Неве – та-
271
ким способом прорубая окно в Европу. После Петра воцарилась «бироновщина», затем целая эпоха превращения заштатной немецкой принцессы в «великую русскую императрицу»
Екатерину; не говоря уже о попытках Павла I внедрить прусский уклад и порядки (что Герцен назовет «растлением России
петербургским императорством»). Заметный след оставило и
многолетнее увлечение императора Александра I либеральными идеями Наполеона, породившее, в частности, реформы
Сперанского. Многое можно вспомнить и ближе к нашим временам: попытки графа Витте, правой руки Столыпина, осовременить Россию с помощью конституционного Манифеста
1905 года, внедрения парламентаризма и проведения аграрных
реформ. На Запад, в сущности, ориентировались и меньшевики с большевиками. Последние, взяв власть, реализовали свой
(сталинский!) план модернизации России, а ныне который год
подряд продолжается вестернизация, точнее американизация,
с ударением на суверенизацию рынка и демократии. Короче,
открыто, никого и ничего не стесняясь, элита и господствующий класс прежних времен подражали Западу, осваивали его
достижения, то онемечивались, то офранцуживались, теперь
вот — американизируются.
Кто-то настаивает на идее маргинальности России, напоминая всем суждение Гегеля о том, как история обошла Россию
стороной (с чем согласился Маркс, затем, с оговорками, и Ленин). Мнение Маркса об отсталости России странным образом
корреспондируется с известной тютчевской строкой о России,
в которую «можно только верить». На что обратит внимание
Вадим Кожинов, отвечая на вопрос «Нужна ли России новая
идеология, и если нужна — то какая?», который мы обсуждали
в клубе в сентябре 1996 года. Признавая очевидный факт налета «мифологичности» в истории России, он настоятельно просил освободить её от мифов явно надуманных и беспочвенных.
Вроде мифа о «Риме третьем, и четвертому не быть», упрекая
«говорливого Бердяева» за выдумку о том, что Третий Рим якобы уже осуществлён в III Интернационале. Есть мифы и обиднее, вроде расхожего тезиса Россия — тюрьма народов, превратно представляющим сам факт полиэтничности России как
синонима земли, общества, нации, государства. Тут выступают
две стороны и темы, и обе противные в прямом и переносном
смысле. Первая — внутрироссийская, по недоразумению или
злому умыслу трактующая данный тезис как «Россия — для
272
русских». Тезис, если вдуматься, глупый и провокационный,
по сути направленный против России, корёжащий её историю
и сущность. Странно, что никто не догадается спросить у его
сторонников: из какого понятия и смысла России они исходят,
когда, не очень-то задумываясь, отлучают, отрезают от неё бурятов с Бурятией, чукчей с Чукоткой, башкир с Башкирией,
татар с Татарией, калмыков с Калмыкией, и так далее по списку, перечисляя все российские народы и земли, исторически
возникшие и сосуществующие вместе?! Хочется спросить: вы
что же, мыслите Россию в виде Большой Московской области,
с присоединением к ней некоторых преимущественно «русскоязычных» областей? Во что превращается в этом случае Россия и кому таким вот особом вы подпеваете?
Есть и другая сторона того же мифа — поставляемая извне
теми, кого давно раздражают огромные пространства и многоликость бывшей Российской империи и Советского Союза, кто
мечтает «сузить» Россию, смыкаясь здесь с нашими националистами. Пугают всех призраком возрождения Империи, но
Россию империей назвать можно лишь с большой долей условности. Не было главного имперского признака — колониальной зависимости и соответствующих отношений внутри общности, и русские как титульная нация жили и чувствовали себя
не лучше других этносов и народов. Не было таких, кроме, пожалуй, прибалтийских республик (и то с оговорками!), кто мог
бы упрекнуть русских и Россию в «империализме». На той же
дискуссии Вадим Кожинов точно заметит, что в период консолидации национальных государств Западной Европы — на
территории Франции, Великобритании, Германии — народов
проживало больше, чем на территории России. И все они,
«иноязычные», были стерты с лица земли, а в России сохранились и сами инородцы, и их культура и письменность. Кожинов
съязвит по этому поводу: «Я готов согласиться, что Россия —
«тюрьма народов», но только при условии, если мы будем называть Францию, Великобританию и Германию «кладбищами
народов», а потом разберемся, что, так сказать, лучше».
Так что с тезисом «мифологичности» России надо обращаться осторожно, без кавалерийских наскоков и произвольных допущений. Такие попытки известны – это тексты, где
борьба с «мифами» превращается в скрытую дискредитацию и
шельмование серьезных идей и понятий – «социалистическая
революция», «ленинский план построения социализма», «раз-
273
витой социализм», «тоталитарный режим», безусловно, уязвимых и спорных в их реальном воплощении и идеологической
обработке, но отнюдь не глупых, не пустопорожних, как их силятся представить идейные противники. Ясно, это делается
для того, чтобы само стремление и трагический опыт страны и
народа вырваться из рабства наёмного труда, взаимного отчуждения превратить в насмешку и фарс, поставив под сомнение
претензию и попытку создать общество, где «свободное развитие каждого станет условием свободного развития всех».
В понимании России, её проблем надо исходить из презумпции, что страна эта по природе, нутру своему идеократическая, объединяющая людей некой идеей, и отнюдь не номократическая, где властвуют закон и право. Российские смуты
возникали и возникают там и тогда, когда по тем или иным
причинам терпит крах и теряет свою витальную силу образовавшая её общенациональная идея и некая система ценностей,
как это произошло в конце XVI — начале XVII веков, или в
1917 году, когда, по словам Василия Васильевича Розанова,
«Россия слиняла в три дня, закрылась даже быстрее, чем газета
«Новое время». Что отсюда вытекает и следует? Очень многое,
и большевики это наглядно показали, выдвинув и соблазнив
своими известными на весь мир лозунгами и обещаниями.
Подтвердили это и массированные внушения 90-х годов о том,
что «так жить нельзя, будем жить как на Западе», тоже сыгравшие свою «распадную» роль. Достаточно вспомнить, как настойчиво и повседневно средства массовой информации пытались разъяснить людям, уставшим от нехваток и очередей,
почему Россия не Европа и не Америка, и как изменится вся их
жизнь, если нам удастся усвоить и внедрить достижения западной цивилизации, переняв её ценности, уклад и образ жизни.
Никто тогда, испытывая мощный натиск и запах угара «перестроечных» иллюзий и демагогии, не задумался над тем, а отчего это Россия, несмотря на тягу элиты и власти, была все-таки
весьма осторожной, половинчатой и откровенно непоследовательной в восприятии и освоении западных новаций? Что ей
мешало до сих пор в своих модернизаторских начинаниях и
усилиях вести себя более решительно, идти до конца в усвоении и претворении западных ценностей в повседневную жизнь
и практику? Вопрос совсем не праздный и не простой.
У меня он возник под прямым влиянием чтимого Герцена,
которому я, марксист по убеждениям, не изменил, даже узнав о
274
многолетней вражде-неприятии им Маркса (я согласен был с
оценкой его личности и позиции в статье Ленина «Памяти Герцена»). Повлиял, как когда-то увлек он и Дмитрия Мережковского, идейно далекого мне человека, написавшего своего «Грядущего Хама» под влиянием Герцена. О чем я узнал позднее,
когда в моей домашней библиотеке появился 14-й том его полного собрания сочинения (издания Сытина, 1914 года) и был
мною внимательно прочитан. Мережковский, явно не социалист, а консерватор, по-своему воспринял, истолковал и использовал герценовское предвидение перспектив исторического развития Европы. Об этом чуть дальше, а сейчас сошлюсь на
Герцена и Пушкина.
В споре с Н.А. Полевым, историком и главным редактором
«Московского телеграфа», Пушкин страстно отстаивал хорошо обдуманную и выверенную им мысль: «Поймите же и то,
что Россия никогда ничего не имела общего с остальною Европою; что история ее требует другой мысли, другой формулы,
чем мысли и формулы, выведенные Гизотом из истории христианского Запада». Можно представить себе, как кривятся
лица неолибералов, когда они читают или слышат крылатую
пушкинскую фразу – «на чужой манер хлеб русский не родится». Или Герцена в его «Концах и началах», где он обстоятельно и остро ставит-обсуждает актуальный тогда вопрос о европейской породе и принадлежности» (genus europeum) России.
Многие трактовали его упрощенно: мол, Россия от рождения
страна европейская, стало быть и судьба ей уготована, что всем
романо-германским народам. Александр Иванович возражал:
нет такого безусловного «физиологического закона» сосуществования народов и стран. Общность происхождения не предписывает одинаковости биографий («Каин и Авель были родные братья, а какие разные карьеры сделали»?!). Русские,
европейцы по происхождению, отнюдь не обязаны повторять
достижения и глупости близких им народов.
Патриотизмом тут вообще не пахнет. Герцен любил Европу не меньше, чем Россию, и считал себя «русским европейцем», принадлежа левому крылу западничества. На первой же
странице «Грядущего Хама» Мережковский заметит: если идея
всечеловечества у Пушкина – предмет эстетического созерцания, то у Герцена она – предмет жизненного действия и подвига. Узнав Европу поближе, он выскажет мнение, для того
времени (и сейчас для многих) неожиданное. Вот первая гер-
275
ценовская цитата. «Будущее импровизируется на тему прошедшего. Не только фазы развития и формы быта изменяются,
но создаются новые народы и народности, которых судьбы
идут иными путями. На наших глазах… не только быт, нравы,
приемы американцев развили свой особый характер, но наружный тип англосаксонский и кельтический изменился за океаном до того, что американца почти всегда узнаешь». Вот так, по
Герцену, придется считаться и с тем, что и русского тоже «всегда узнаешь», где бы его ни встретил. Непонятно, почему народ,
самобытно развившийся, должен при этом пережить, повторить европейские зады, хорошо зная, к чему они ведут. И цитата вторая. «Народ русский, широко раскинувшийся между Европой и Азией, принадлежащий каким-то двоюродным братом
к общей семье народов европейских, он один не принимал почти никакого участия в длинной семейной хронике Запада. Сложившийся туго и поздно, он должен внести или свою полную
неспособность к развитию или развить что-нибудь свое под
влиянием былого и заимствованного, соседнего примера и своего угла отражения». Герцен осторожно, без патриотического
надрыва и подобострастия фиксирует особенности российского развития, он весьма критичен в оценке «русскости», не выдает Россию за близкого родственника Запада («двоюродный
брат») и надеется при этом на лучшее будущее (любит и Россию, и Европу, и никаким «квасом», заметим, при этом не пахнет). Во всяком случае «русское» и «российское» он не отождествлял.
В те времена и противопоставление Востока и Запада носило скорее исторический, а не идеологический и геополитический характер. Ведь то, что стало именоваться «Западом»,
когда-то тоже было «Востоком», вышло из лона последнего и
превратилось в нечто иное. Фактом является и то, что все империи в основе своей восточного происхождения, Запад же в
его современном понятии появляется в эпоху становления национальных государств. Евразийцы, они же разочарованные
западники, как и подлинные антизападники, вслед за Шпенглером провозгласили конец господства в мире романо-германской цивилизации, точно схватив ее коренной изъян и порок — «лидерство в технике и комфорте, но не в достижениях
духа и этики» (Ф. Шелов-Коведяев). Оппозиция России-Евразии к Западной Европе имеет под собой объективную основу,
причина которой заключена в «стихийном антикапитализме»
276
природно-хозяйственно-исторических реалий России, ее имманентной нелюбезности Западу, в основном его англосаксонскому ядру (А. Фурсов).
Итак, Россия – страна европейская, но не западная, а восточноевропейская, то есть тоже Европа, но ДРУГАЯ, в чем-то
схожая, но во многом совсем иная, чем, скажем, Франция или
Англия. Её можно считать и назвать восточными воротами
Европы, её восточной окраиной, но не Азией. Понятие «Евразии» можно было бы принять, чтобы оттенить специфику европейского происхождения и присутствия России в мире. Но
не Азиопа, как кто-то хотел бы её представить. Словосочетание
«Россия и Европа» тоже сомнительно и неприемлемо, поскольку ставит под сомнение принадлежность России к Европе, частью которой она является, и пушкинское «войти в
Европу» не означает превращения, перерождения России в
«западную» страну, а фиксирует взаимодействие со сложившейся в западной Европе системой ценностей, социальных
норм и институций. И остается Россией, то есть сохраняет
свой национальный характер и ментальность, свой тип культуры и свои традиции. Да, Россия стала и была самобытной не по
чьей-то воле, капризу или произволу. Связанная общими узами христианства с западной Европой, Россия тоже является
наследницей античности и римской цивилизации. Право на
это наследие она получила в Х веке от Византии, с гибелью которой (в 1453 году) христианская природа российского социума и культуры не испарилась, не исчезла, хотя и получила
иную форму развития и обличья — Европы православной, в
которую входят также Греция, Украина, Белоруссия, Армения,
Грузия, Болгария, Румыния и другие страны.
Византийское происхождение и стадию развития России
трактуют по-разному, но в основном с негативным акцентом,
считая этот факт и событие чуть ли не первопричиной будущей
российской «отсталости». На самом деле — зафиксировано
многочисленными источниками! — всё было не совсем так,
вернее, совсем не так. В подтверждение сошлюсь на свежий
пример. На телефильм «Гибель империи. Византийский урок»
(февраль 2008 года), в котором архимандрит Тихон продуманно и весьма проникновенно высказал «еретическую» мысль о
Византии как духовном, культурном и политическом центре
мира в те времена, когда Западная Европа была захолустьем по
отношению к ней. Что, по его мнению, зафиксировано многи-
277
ми «упрямыми» фактами и свидетельствами. У одних зрителей эта мысль вызвала одобрение, а у других возмущенные возражения, в том числе у историков и социологов. По сути дела
предметом спора стал вопрос о европейской принадлежности
России, которую «западники» отрицают, а оппоненты, в том
числе и автор этих строк, настаивают на том, что Россия с момента рождения является страной восточноевропейской, считая это историческим фактом, как и то, что сама Византия того
времени была высокоразвитой империей. Разумеется, отсылку
к «византийскому уроку» следует воспринимать и толковать
осторожно. Не Запад, а Византия сама виновата в своей гибели,
ибо изменила собственным принципам, что, кстати, автор
фильма знает и не забывает подчеркнуть.
Герцен знал и учитывал зигзаги и перепады истории России, к которой он относился с уважением и пониманием, и
меня на долгие годы подкупил его реализм, пересиливший
даже нескрываемую ненависть к николаевскому режиму и
правлению. Основой этого реализма было чувство глубокой и
искренней любви одновременно и к России, и к Европе, что отметит Достоевский. У Герцена, скажет он, две родины: наша
Русь и Европа, и какую из них он любил сильнее, он сам не
знал. Герценовское отношение к России продиктовано не только чувством, но и знанием, мыслительной зоркостью и сметливостью. В споре «западников» и «почвенников» Герцена меньше всего интересовал вопрос, насколько и в чем именно Россия
отстала от Европы, да и саму проблему «отсталости» он трактовал иначе, чем его оппоненты. Изъяны и пороки родного отечества Александр Иванович видел отчетливо, оценивал трезво,
но, в отличие от других, главное и второстепенное различал,
сущность и видимость не путал.
Скажем, откровенно и непредвзято характеризует он поведение русских на Западе и отношение к ним европейцев. Писал о том, что русские пользуются в Европе дурной славой, репутацией нецивилизованных людей, диких и бесцеремонных в
своих нравах, нередко ведущих себя с «заносчивостью официанта, вышедшего за ворота господского дома» (невольно
вспомнишь Яшку из чеховского «Вишневого сада»). Жестко и
нелицеприятно судил он российскую цивилизацию за то, что
она излишне «накожна и груба» в своих проявлениях, больше
полагается на «кулаки и деньги», на понятия, а не право и закон, объясняя это изъянами и пороками существующей систе-
278
мы образования и воспитания, не лучшими традициями повседневного уклада жизни. Однако мудро заметит, что
«кабацкая оргия нашего разврата имеет характер неустоявшегося, неуравновесившегося брожения; это — горячка опьянения, захватившая целое сословие, сорвавшееся с пути, без серьезного плана и цели; она не имеет той в глубь уходящей, той
из глуби поднимающейся, тонкой, нервной, умной, роковой
безнравственности, которыми разлагаются, страдают, умирают
образованные слои западной жизни».
Его критика западного мира и жизни была мудрой и прозорливой. Он одним из первых заметит, что все достигнутые
Западом прогрессы и реформации подтачивает и разъедает
какая-то ржавчина, и видел причину в нравственной порче
любимой и почитаемой им цивилизации. Меньше всего заботили его сугубо внешние признаки и проявления ущербности
самой цивилизованности. Но, думаю, он был бы потрясен приговором философа и музыковеда Теодора Адорно, который
век спустя буквально пригвоздил к позорному столбу эту цивилизацию словами: «Вся культура после Освенцима, включая и проникновенную критику её, есть мусор…». Герцен раньше и точнее других определит главный нерв спора западников
и славянофилов, переведя его в конструктивное русло. Александр Иванович схватил и по-своему выразил смысл исторического диалога между Россией и Западом, который продолжается и сегодня. Настаивая на европейской «прописке»
России и учитывая различия между Западной и Восточной
Европой, Герцен повернул диалог и спор в другое русло —
судьбы самой европейской идентичности и цивилизованности. Россия, безусловно, оказалась в ряду и числе «отсталых»,
но стоит ли догонять и осваивать достижения тех, кто сам вотвот окажется в кризисе и будет вынужден думать о собственной исторической судьбе. Россия, начиная со средневековой
Московской Руси, потом Империи, формировала свою идентичность в ходе полемики между греками и латинцами, которые по-разному воспринимали и толковали христианство. Византийская закваска оставила в России свой ощутимый след
на всём — хозяйственном укладе, образе жизни, характере общения и умонастроения. Герцен признавал достижения западноевропейской цивилизации, но, в отличие от нынешних
«русских европейцев» (на мой взгляд, верных европейским
ценностям больше на словах, чем на деле!), вопрос вхождения
279
в Европу ставил и обсуждал реалистично и диалектично. Его
раньше многих других сначала смутила, а потом отрезвила
прыть и безоглядность, с какою Западная Европа ринулась посредством индустриализации и капитализации создавать и утверждать цивилизацию господства денег, расчета, вещизма и
удобств, представляя и выдавая всё это за вполне христианское дело. Поначалу Герцен увидел в Европе пример для подражания, и искренне был озабочен тем, сможет ли Россия перенять и освоить высокие духовные ценности, выработанные
европейской цивилизацией на протяжении двух тысячелетий.
Но после длительного очного знакомства и общения очарование Европой сменится большим и, я бы сказал, системным
разочарованием — и в самой буржуазии, и в промышленном
типе отношений, просвещенности и цивилизованности. Параллельно и раньше Ницше (до 1873 года) он зафиксирует
факт вырождения христианизированного человечества.
В «Концах и началах» (1864) он провозгласит закат Европы (задолго до Шпенглера) и придет к выводу, что окончательная форма западной цивилизации — это мещанство, которое
уже наступает и растекается по всем линиям каждодневного
бытия. Мещанство, или самодержавная толпа сплоченной посредственности, как этот феномен определил Дж. Ст. Милль,
не такая невежественная, но в сути своей необразованная, скоро будет доминировать над всем. Место всех высоких мечтаний и устремлений прошлого займет идеал «скромного покоя
и посильного довольства», для всех столь желанный, хотя далеко не всем доступный. Герцен назовет причины и следствия
происходящего: «Христианство обмелело и успокоилось в покойной гавани реформизма; обмелела и революция в покойной гавани либерализма», люди, как товар, стали «чем-то гуртовым, оптовым, дюженным, дешевле, плоше врозь, но
многочисленнее и сильнее в массе; индивидуальности теряются, как брызги водопада, в общем потопе», и появляется противное, но «естественное равнодушие к жизни ближнего и
судьбе лиц: дело в типе, дело в роде, дело в деле, а не в лице.
Сегодня засыпало в угольной копи сто человек, завтра будут
засыпаны пятьдесят…».
Но это одна сторона проблемы. Герцен пошел дальше.
В книге «О развитии революционных идей в России» (1851)
он провозгласит Россию в качестве прямой наследницы европейской цивилизации, смутив радикализмом своего пророче-
280
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]